Наверное, он тоже здесь живет.

Что-то похожее на волнение пробегает по позвоночнику, когда подхожу к двери Микки.

Может, это плохая идея?

Я могла бы просто развернуться, пойти домой и завтра потребовать извинений.

Наверное, это перебор – приходить сюда, но…

Это он бросил меня сегодня на произвол судьбы.

Так что я делаю глубокий вдох.

И стучу в дверь.

С другой стороны не доносится ни звука – ни тихого бормотания телевизора, ни музыки. Он либо спит, либо его вообще нет дома, но на всякий случай я кричу:

– Микки? Микки, ты там?

Ответа нет.

Я вздыхаю.

Вот тебе и «глаза в глаза».

В последний раз громко стучу костяшками по старой древесине, и, к моему удивлению, дверь со скрипом приоткрывается.

Я собираюсь было извиниться за то, что так бесцеремонно вваливаюсь в его комнату, но внутри никого, а большое окно с двойной рамой, возле которого стоит стол, открыто настежь.

Ледяной воздух бьет в лицо, и я осторожно подхожу к окну.

Сомневаюсь, что Микки оставил окно открытым из-за привычки спать при плюс десяти с ветром.

Я хватаюсь за щеколду, но застываю, будто превратившись в камень.

Моргаю пару раз.

И еще – просто чтобы убедиться, что мне не кажется.

Но именно в этот момент кто-то начинает кричать, и я знаю, что не единственная, кто заметил тело Микки, лежащее пятью этажами ниже, с разбитой, как дыня о бетон, головой.

Глава 3

Я не пью воду, которую дала мне детектив.

Я достаточно насмотрелась серий «Закона и порядка», чтобы знать, что они могут снять ДНК подозреваемого с этих маленьких пластиковых стаканчиков, и, хотя невысокая, суровая на вид детектив ясно дала понять, что я не подозреваемая, паранойя не отпускает.

Двойное зеркало в допросной комнате тоже не очень-то помогает.

– На данный момент я не веду никакого расследования, – заверяет меня детектив Миллс. – Я просто пытаюсь разобраться, что произошло. И почему. – Она уже не меньше пяти раз повторила эту фразу.

К тому же я отвечала на одни и те же вопросы тоже не меньше пяти раз.

Нет, Микки в кафетерии не говорил мне ничего такого, что заставило бы меня предположить, что он что-то с собой сделает.

Нет, никто другой не говорил ничего такого, что заставило бы меня предположить, что они что-то с ним сделают.

Нет, я не видела, как он выпрыгнул.

Нет, мне не нужно, чтобы вы звонили моей матери, я уже совершеннолетняя.

И да, я в порядке.

Кажется, она заметила, что мне немного не по себе в присутствии блюстителей порядка, однако это не мешает ей оставить меня томиться на жестком металлическом стуле, пока она подтверждает мое алиби на презентации стипендии.

На той самой презентации, во время которой Микки был в своей комнате и, скорее всего, в середине…

Я качаю головой.

– Я видела его сегодня днем. На обеде. – Несколько часов прошло после того, как полицейские вытащили меня из комнаты Микки, растерянную и напуганную, и шок все еще окрашивает каждое слово. – У нас с ним были планы. Мы должны были вместе выступать на презентации. Он сам напомнил мне об этом.

– И каким он тебе показался, когда вы с ним разговаривали? – Детектив заправляет выбившуюся прядь темно-каштановых волос шоколадного оттенка в тугой строгий пучок. Детектив довольно молода, лет тридцать, не больше, но залегшие под карими глазами темные тени свидетельствуют о том, что последние десять ночей она, вероятнее всего, почти не спала.

Я опускаю взгляд на металлический стул, на пустые отверстия, где должны были быть наручники, если бы их на меня надели.

– Он показался… – Пытаюсь вспомнить ту нашу встречу на обеде, но детали как будто ускользают от меня. Прямо сейчас я не могу вспомнить, улыбался он или хмурился, или плакал, или еще что-то. – …Нормальным. Он не выглядел так, будто собрался вернуться в свою комнату в общежитии и…

В горле внезапно становится очень сухо.

Я не могу заставить себя произнести это вслух.

Самоубийство кажется мне совсем неподходящим словом.

Вульгарным словом.

Но именно его мы старательно избегали всю ночь – я, кричащие ученики, которые обнаружили его безжизненное тело на асфальте, и парамедики, которые первыми прибыли на место происшествия.

Никто из нас не хочет стать тем, кто первым назовет вещи своими именами.

Детектив Миллс вздыхает.

– Вы с Микки были единственными стипендиатами в Лайонсвуде, верно? В такой крупной частной школе, как эта, с высоким уровнем конкуренции, целыми днями находиться среди богатых детей… Представляю, как вам, должно быть, было одиноко. Вы двое были близки? Микки когда-нибудь делился с вами своими секретами?

Мои пальцы нервно елозят по пустому столу.

– Нет. Не сказала бы, что мы с ним были друзьями.

Уверена, полиция уже конфисковала телефон Микки в качестве улики, и теперь я вспоминаю обо всех тех гневных сообщениях, которые отправила во время презентации и благодаря которым я сейчас, наверное, кажусь последней тварью.

С другой стороны, в последние минуты жизни Микки я ругала его на чем свет стоит, так что, может, я и есть тварь.

– Неважно. Происшествия такого рода… – детектив прочищает горло: – …как правило, редко происходят ни с того ни с сего. Иногда бывают предупреждающие знаки. Злоупотребление наркотиками или алкоголем, раздача ценных вещей, бурная радость после недавнего приступа депрессии. Ты не заметила ничего такого?

Я качаю головой.

– Я не тот человек, которому следует задавать такие вопросы. Да, мы с Микки оба были стипендиатами, но общались пару раз в год по учебным вопросам, только и всего. Он не… – Я барабаню пальцами по столу. – Не делился со мной.

Детектив поджимает губы и снова вздыхает. Мы здесь уже довольно долго, и сомневаюсь, что я первая – или последняя – ученица, которая сидит сегодня на этом стуле.

– Ладно, мисс Дэвис. Если еще вспомните что-нибудь про Микки, даже если это покажется вам несущественным, пожалуйста, дайте мне знать. Если у меня возникнут вопросы, я с вами свяжусь. А сейчас уже поздно. Я попрошу кого-нибудь из офицеров проводить вас обратно в кампус.

Сегодня я не употребляла кофеин, но меня слегка потряхивает, когда встаю, и детектив провожает меня до двери, похлопывает по спине и велит немного поспать.

Высокий усатый офицер ведет меня в Западный корпус. Возле здания на месте происшествия, огороженном ярко-желтой сигнальной лентой, все еще суетятся несколько криминалистов.

Но учеников нет.

Из деканата разослали срочное электронное письмо, в котором просили всех студентов разойтись по своим комнатам в связи с «ужасным инцидентом».

Когда поднимаюсь по лестнице, в общежитии царит мертвая тишина. Моя комната в том же виде, в каком я оставила ее этим утром: на дешевом деревянном столе разбросаны принадлежности для рисования, кровать не заправлена.

Я даже не пытаюсь разобрать этот бардак. Не сегодня.

Сбрасываю обувь, забираюсь под темно-синий плед и закрываю глаза. И это ошибка.

Потому что все, что я вижу, – это Микки.

Микки в кафетерии. Микки в холле. Мозги Микки размазаны по асфальту.

Поспать мне не удается.

* * *

Утром на электронную почту приходит новое письмо, в котором сообщается, что местная полиция расследует смерть ученика и что занятия на сегодня отменяются. Имя ученика не называется, но человек пять-десять видели, как парамедики грузили тело Микки на носилки, так что сомневаюсь, что это такой уж большой секрет.

Вскоре после первого приходит второе письмо, настоятельно предлагающее ученикам обратиться к одному из школьных психологов или психотерапевтов, если они чувствуют стресс, а потом что-то о терапии с собаками, которую проведут в кампусе на следующей неделе.

Именно такой реакции я и ожидала от кураторов Лайонсвуда и все же понятия не имею, что мне делать.

Не сказать, что у нас с Микки были такие теплые отношения, которые действительно заслуживают того, чтобы сидеть напротив психолога и сморкаться в салфетки.

Телевизору меня отвлечь не удается, так что лезу в интернет. Еще одна ошибка.

Во всех соцсетях вся моя новостная лента – про Микки.

«Инстаграм»^[2] заполнен грустными селфи и вдохновляющими цитатами в духе: «Лети высоко» и «Вчерашней ночью Небеса приняли еще одного ангела». Пост Софи становится почти вирусным – черно-белый снимок с фильтрами, на котором она – накрашенная и одетая в облегающий спортивный костюм – печально смотрит в окно своей комнаты.

«Сегодня я невероятно благодарна всем, кто есть в моей жизни», – гласит подпись, и в комментариях люди выражают соболезнования в связи с ее потерей.

После такого мне приходится выключить телефон.

Я чувствую себя так, будто сжимаюсь в крошечный комок и не могу выпрямиться.

Не то чтобы он был единственным погибшим учеником Лайонсвуда.

В первый же год моего обучения девочка – на класс или два старше меня – погибла со всей своей семьей при крушении частного самолета на побережье Кабо.

Еще один мальчик в прошлом году разбился на гонках вместе со своими друзьями.

Но Микки…

Потому ли это, что он совершил самоубийство? Потому ли, что я видела его тело?

Или потому, что всего за несколько часов до этого он вместе со своими друзьями смеялся в кафетерии?

Я продолжаю прокручивать ситуацию в голове, но никак не могу поймать ускользающую мысль. Микки вроде как был здесь счастлив. У него были друзья. Хорошие оценки. Будущее, куда более светлое, чем у меня. И я знаю, что психотерапевт, скорее всего, скажет мне, что клиническая депрессия никого не щадит, но…

Зачем он доделал свою часть слайдов, если не планировал их показывать?

В конце концов я больше не могу игнорировать урчание в животе и заставляю себя выйти из комнаты за сэндвичем и свежим воздухом.

Я думала, что кампус будет так же тих и безлюден, как вчерашним вечером, и что все скорбят в одиночестве своих комнат, но обнаруживаю кафетерий до отказа заполненным учениками.

Настроение у всех подавленное – что неудивительно, – но кто-то приготовил итальянские блюда для выпускного класса, так что печаль сопровождается хлебными палочками и лазаньей.

Поскольку даже скорбь не помешает мне поесть на халяву, я наполняю тарелку и нахожу для себя свободное местечко. Софи Адамс сидит за соседним столиком в окружении своей обычной свиты.

– Я сегодня говорила со своим психотерапевтом, – говорит она, промакивая глаза кружевным платочком с вышивкой. Ее волосы выглядят так, будто только что после укладки, и не похоже, что она притрагивалась к лазанье. – Она сказала мне, что в таких ситуациях люди часто винят себя, но мы должны помнить, что за этот выбор в ответе только Микки.

– Софи, кому-кому, а тебе не в чем себя винить. – Пенелопа успокаивающе поглаживает ее по спине, и даже Ава отказалась от привычной боевой раскраски, использовав лишь немного водостойкой туши. – Ты заставила его почувствовать себя частью нашей компании. Как будто он один из нас. – Обе девушки согласно кивают.

– Ты была с ним так добра, – поддакивает Ава. – Знаешь, у него глаза буквально загорелись, когда ты позволила ему сесть с нами за обедом.

– А еще когда разрешила сфотографироваться с нами, – влезает Пенелопа.

– И когда в конце концов подписалась на его «Инстаграм», – добавляет Ава. – Помнишь? Он был так счастлив тогда.

Софи кивает, всхлипывая.

– А еще я собиралась пригласить его к себе на вечеринку на Хеллоуин. Он сказал, что принесет мне пунш.

Она закрывает лицо платком, получая еще одну порцию сочувственных похлопываний по спине, а затем спрашивает:

– У меня тушь не потекла?