Я ожесточенно отрезаю кусок от лазаньи, выдавливая из нее рикотту.

Я знаю, что не мое дело – судить о чьей-то скорби, но Микки четыре года пытался внедриться в их круг общения только для того, чтобы о нем говорили как о бездомном, которому позволили переночевать в гараже.

После всего этого он все равно побирушка.

Все равно парень со стипендией.

Если даже смерть не смогла изменить о нем мнения, не уверена, что еще сможет.

Конечно, весь выпускной класс, включая меня, разом оживляется, когда к заварушке присоединяется Адриан Эллис.

Он был там вчера ночью.

Я помню.

Он был там.

Только сейчас я вспоминаю, как он выскочил на лестницу, когда я позвала его. Вернее, не его, потому что я ошиблась, приняв его темные вьющиеся волосы, упавшие на лоб, за лохматую шевелюру Микки.

Оглядываясь назад, думаю, это было очень неловко.

Не могу не задаться вопросом, видел ли он меня так же отчетливо, как я его. Отчасти ожидаю, что, проходя по кафетерию, он посмотрит в мою сторону, но он меня не замечает.

Софи повисает на нем, как только он оказывается на расстоянии вытянутой руки от нее.

– О, Адриан, я так рада, что ты здесь! Сегодняшнее утро было таким ужасным, но… – Она сталкивает Пенелопу со скамейки, чтобы Адриан мог занять место рядом с ней. – Даже не знаю. Мне кажется, когда ты рядом, мне немного спокойнее.

Он одаривает ее сочувствующей улыбкой, но глаза его все так же пусты. Он не выглядит потрясенным, но я уверена, что ему следовало бы. Микки спрыгнул сразу же, как он вышел в коридор.

– Лазанья очень вкусная, – подает голос Ава. – Спасибо, Адриан.

Так вот откуда взялся этот огромный фуршет с изысканными итальянскими блюдами. Еще один бескорыстный поступок Адриана Эллиса.

– Да не за что, – отвечает он, пожимая плечами. – Мой дед всегда говорил, что итальянская еда – лучшее лекарство для скорбящего сердца.

Его слова вызывают у девушек дружный вздох восхищения. Даже парней-качков, сидящих на другом конце стола, похоже, этот жест трогает.

– Адриан, ты всегда думаешь о других, – восхищенно поддакивает Пенелопа, кокетливо заправляя за ухо прядь светло-медовых волос.

Софи прочищает горло.

– Знаешь, я была в своей комнате, когда Микки… – она наклоняется, слегка размыкая губы, как будто собирается открыть какой-то секрет, – …выпрыгнул. Слава богу, что я не слышала самого удара, но все эти крики… Ты знаешь, что Мелани Коэн проходила мимо, когда он упал? Она видела, как он ударился об асфальт. Своими собственными глазами. Это так травмирует. Мне кажется, если бы я такое увидела, мне пришлось бы до конца жизни ходить на терапию.

Сидящие за столом потрясенно ахают и кивают.

Адриан озабоченно хмурит густые брови.

– Какой ужас.

– Это точно, – вздыхает Софи и поглаживает его широкое плечо. – А ты где был? Ты же не видел, как это случилось?

Адриан качает головой.

– Нет, к счастью. Я весь вечер провел в библиотеке, поэтому пропустил весь этот переполох, но слышал, что это было жутко.

Я перестаю жевать.

Что?

Уверена, что неправильно расслышала его слова, потому что видела Адриана вчера вечером. Я уверена в этом так же, как в собственном имени.

Когда Микки выпрыгнул с пятого этажа, Адриан точно был в том коридоре. Когда он выходил из общежития, должен был видеть парамедиков возле тела Микки. Он точно не мог не заметить в отблесках сине-красных огней проблесковых маяков плачущих и кричащих учеников.

Что означает, что он лжет.

Адриан Эллис явно лжет о том, где был вчера вечером.

Я пристально смотрю на него.

Сейчас он утешает Софи, позволяя ей поплакать у него на плече о том, как несправедлива смерть.

Я отодвигаю от себя тарелку с лазаньей, аппетит у меня пропал.

Глава 4

Комната Микки все так же огорожена ядовитожелтой сигнальной лентой, а в среду утром появляются люди в защитных костюмах и химическим составом смывают кровь с тротуара. Медленно, но верно жизнь возвращается обратно в нормальное русло.

В течение оставшейся недели занятия возобновляются.

Все преподаватели старших классов разослали свои версии электронного письма схожего содержания: завуалированное напоминание о том, что они не станут продлевать сроки сдачи заданий, и мелким шрифтом – постскриптум о том, что, если есть какие-то затруднения, рекомендовано записаться на прием к психотерапевту.

Даже посты с грустными воспоминаниями, которыми была наполнена моя лента в соцсетях последние несколько дней, постепенно стали исчезать. Люди начали заполнять пробелы. Микки превратился в бедного ученика-стипендиата, который не смог выдержать высокой конкуренции в среде Лайонсвуда и сломался самым худшим образом.

Сплетни возвращаются к давнишнему видео с командой по лакроссу, игроки которой надрались в стельку, да к разговорам о том, увеличила ли за лето грудь Биби Лэндис.

Не успела я глазом моргнуть, как смерть Микки затерялась среди множества других происшествий Лайонсвуда.

А затем в пятницу я обнаруживаю на своей двери флаер.

С черно-белого снимка на меня смотрит со смущенной улыбкой Микки, а под ним – информация о том, что акция памяти при свечах состоится во дворе в эту субботу. Внизу замечаю надпись почти микроскопическим шрифтом, которая гласит, что мероприятие полностью оплачивается семьей Эллис.

Вот это поворот.

Я знаю, что до сих пор Адриан проявлял невиданную щедрость, начиная от итальянского обеда и заканчивая очень пышными поминками – я уверена, что так и будет, – но все же изнутри подтачивает червь сомнения.

Люди лгут только тогда, когда им есть что скрывать.

Так любит повторять Рик, нынешний мамин бойфренд и мой псевдоотчим. Но опять же, большинство новостей Рик выуживает на «Фейсбуке»^[3], изучая теории заговоров, и, кажется, все время подозревает меня в том, что я ворую мелочь из его пикапа.

Возможно, я слишком на этом зациклилась.

Может, Адриан соврал о том, что был в библиотеке, чтобы избежать бурной реакции Софи и ее подружек? Наверное, он не слышал, как я звала Микки. И просто не хотел провести ночь на допросе в полиции, в какой-то холодной комнате для подозреваемых.

* * *

В истинной манере Лайонсвуда в акции памяти при свечах нет ничего минималистичного или скромного. На лужайке во дворе ровными рядами расставлены тысячи свечей и фонариков, сияющих, как звезды, под сумеречным небом.

Большие зеленые арки с вплетенными розами и незабудками установлены на пути к сцене, где сидит декан Робинс, а рядом с ним – пожилая супружеская пара, в которой безошибочно угадываются родители Микки.

У них такие же кудри, как у их сына, и они не отрывают взгляда от экрана, на котором та же фотография Микки со смущенной улыбкой из ежегодника, что была на флаере. Мне немного жаль Микки – я бы не хотела, чтобы меня все запомнили по фотографии из ежегодника первокурсника.

Не то чтобы кто-то, кроме его родителей, станет его рассматривать. Формально это может быть про Микки, но для студентов это мероприятие всегда будет про другое.

Имидж.

Кто лучше одет, кто откопал у себя в шкафу старье, а кто попытался прыгнуть выше головы и опозорился.

Если судить по винтажному черному платью от «Александр Маккуин», Софи, видимо, участвует в конкурсе на лучший наряд.

Я обнимаю себя руками, пытаясь скрыть разошедшиеся швы на моем черном платье. Оно более чем плотно облегает грудь и бедра, несомненно, из-за того, что пролежало в шкафу со времен средней школы.

Это все, что я могу сделать, чтобы зависть не поднимала свою уродливую голову всякий раз, когда замечаю очередное коктейльное платье, проплывающее мимо.

Я здесь ради Микки.

И я могу выражать скорбь в платье из универмага, купленном десять лет назад, так же точно, как и в платье от дизайнера.

Как только толпа затихает, декан Робинс выходит к трибуне, свечи отбрасывают теплые отблески на его темно-коричневую кожу.

Он произносит короткую речь, сдобренную статистикой о самоубийствах и напоминаниями записаться на прием к вечно неуловимому психотерапевту Декан произносит слова благодарности родителям Микки за то, что позволили сыну пройти отбор и поступить в эту школу, и выражает сожаление о том, что путь в светлое будущее Микки оборвался так внезапно именно здесь.

Он произносит свою речь, не проронив ни слезинки, хотя в одной руке держит наготове носовой платок.

Как я и ожидала, декан Робинс говорит обтекаемыми фразами, извиняясь, но не выражая никакого раскаяния, которое могла бы проявить школа. Я думаю, он уже устроил им встречу со школьным юристом и заставил подписать документы с гарантией, что они не будут привлекать Лайонсвуд к ответственности за самоубийство их сына.

Следующей выступает мать Микки, полная женщина средних лет с такими же голубыми глазами, как у ее сына.

– Лайонсвуд был мечтой Микки, – сквозь слезы произносит она. – Ему нравилась эта школа. Он постоянно мне звонил и говорил, как много у него здесь друзей и как ему нравятся уроки. Он был здесь так счастлив, я никогда не думала, что он может… – Прорывается эмоциональная плотина, и она рыдает громко и душераздирающе.

Я отвожу глаза, чувствуя, что стала свидетелем момента, который для меня не предназначен.

И тут я замечаю, что еще кое-кто плачет. И не просто вытирает глаза, как большинство учеников, а плачет по-настоящему. Рыдает.

Она стоит в отдалении от других учеников, держась особняком, как будто в действительности не одна из нас, и я, прищурившись, разглядываю ее – любопытство берет верх, – потому что чем дольше смотрю, тем больше убеждаюсь, что она не наша.

Она не ученица Лайонсвуда.

Чем дольше смотрю на нее, тем очевиднее это становится.

У меня хорошая память на лица, и я точно не видела ее прежде.

На ней черная рубашка с длинными рукавами и джинсы, ее плечи так сильно трясутся от рыданий, что темно-каштановые пряди волос постоянно ниспадают на лицо.

Наверное, это друг семьи?

Но если так, почему она не встала на сцене рядом с родителями Микки, а пробралась в ту часть, где собрались ученики?

Словно почувствовав мой взгляд, девушка поднимает голову, и наши глаза встречаются. Мы долго смотрим друг на друга, так что ее широко распахнутые глаза наполняются страхом.

А затем она срывается с места.

Я растерянно слежу за тем, как она устремляется к выходу и проскальзывает через большие кованые ворота, ограждающие территорию кампуса.

Нет, она явно не ученица.

Я оглядываюсь вокруг в надежде, что ее еще кто-нибудь заметил, но внимание всех остальных обращено на сцену, где мистер Мейбл помогает своей плачущей жене вернуться на место.

Странно.

Дальше показывают слайды, на которых Микки за фортепиано, множество его детских фотографий, но есть и те, что сделаны в Лайонсвуде. Большие групповые снимки с Софи, Пенелопой и другими популярными ребятами, и практически на всех Микки стоит где-то с краю. Он никогда не был в центре, никогда не был звездой.

Он улыбающийся парнишка, который всегда плелся в хвосте их компании.

Как будто на вторых ролях.

Раньше мне казалось, что Микки не замечал, как они к нему относятся, но, похоже, он чувствовал себя изгоем сильнее, чем я думала.

То есть чтобы сделать это…

В груди что-то начинает жечь, и это не чувство вины.

Я пыталась.

Я пыталась подружиться с Микки.

Сблизиться благодаря одинаковому статусу изгоя, но каждый раз он отвергал мои попытки.