Одержимость (страница 6)
И, учитывая все, что случилось за последнюю неделю, не уверена, что его усилия отвязаться от меня и влиться в их компанию привели к чему-то хорошему, скорее просто заставили нас обоих чувствовать себя одиноко.
Мне очень жаль.
Я, по крайней мере, могу признать, что, несмотря на все усилия, своей здесь так и не стала.
Или вполне возможно, что Микки раскусил твой маленький трюк и понял, что ты такой аутсайдер, каким он никогда не был.
Эта мысль приходит в голову из ниоткуда, но я ее отбрасываю прежде, чем успеваю додумать.
Когда слайды заканчиваются, раздается дружный вздох облегчения, но декан Робинс уже приглашает к микрофону Адриана Эллиса. Толпа учеников начинает взволнованно перешептываться.
– Декан, я благодарю вас за эту прекрасную речь, – говорит Адриан.
Неудивительно, что одет он в черный, с иголочки, костюм, который наверняка стоил дороже, чем вся эта акция памяти при свечах. Нельзя не признать, что выглядит он просто сногсшибательно. Темные волнистые волосы уложены и зачесаны назад, и, кажется, при виде него половина учениц восхищенно вздыхает.
Адриан не спеша устраивается у микрофона. Он как будто собирается с духом для следующей части.
– Как многие из вас знают, – начинает Адриан, в его голосе явственно слышится скорбь. – Микки и я… мы были друзьями. Можно сказать, когда он появился в Лайонсвуде, я взял его под свою опеку. Для тех, кто знал его близко, он был очень добрым. Не думаю, что в его сердце было место для зла. Когда мы с ним были волонтерами в благотворительной столовой и нам приходилось работать по двенадцать часов, Микки не жаловался. Ни разу. – По толпе пробегает одобрительный ропот, но я больше чем уверена, что это одобрение никак не относится к волонтерской работе Микки. – Но сколько бы ни было у меня теплых воспоминаний, связанных с Микки, все же не могу не задаться вопросом: что заставляло его страдать? То, что случилось с Микки, я никогда и представить себе не мог… – Его голос срывается. Он делает паузу, смаргивая навернувшиеся на глаза, слезы. – Простите. Не хотел сегодня поддаваться эмоциям. – Он выдыхает, и даже мать Микки с умилением смотрит на него. Декан Робинс наконец утирает скупую слезу.
Это должно умилять – смотреть на редкие мгновения уязвимости самого золотого мальчика Лайонсвуда, но я вижу его большие ладони, которые он положил на край трибуны.
В них нет напряжения.
Он не вцепился в нее до побелевших костяшек, как, нервничая, сделала бы я. Его ладони просто лежат там, совершенно расслабленно.
Может, я зря себя накрутила, но вся эта сцена выглядит так…
Неискренне.
Фальшиво.
Как будто он накануне репетировал именно этот момент, когда у него задрожат губы, или то, как он будет украдкой смахивать непрошеную слезу.
А что насчет скорби матери Микки? Вот она – самая настоящая.
А у загадочной девушки, которая сбежала прочь после того, как я ее заметила? Тоже настоящая.
А все остальное таким не кажется.
Нехорошо так думать, и мою точку зрения явно никто не разделяет, потому что короткая речь Адриана вызывает у толпы больше эмоций, чем что-либо еще за этот вечер.
От этой мысли во рту остается привкус горечи.
Остаток его речи – что-то о том, что мы должны присматривать за нашими друзьями, чтобы убедиться, что с ними все хорошо, я пропускаю мимо ушей, а потом декан Робинс снова берет микрофон.
Прежде чем покинуть сцену, Адриан по очереди обнимает родителей Микки. Он – само сочувствие, даже когда мать Микки начинает громко рыдать в его объятиях и ему приходится ее успокаивать.
Серьезно, со мной, должно быть, что-то ужасно, ужасно неправильно, потому что чем больше наблюдаю, тем тяжелее отделаться от мысли, что здесь что-то не так.
Такое чувство, что передо мной актер, который исполняет роль скорбящего друга, а не настоящий друг, убитый горем.
Золотой мальчик Лайонсвуда лавирует в толпе, его хлопают по плечу и хвалят за трогательную речь, но в ответ Адриан лишь кротко улыбается.
Он проходит мимо меня, и в этот момент я делаю то, чего сама от себя никогда бы не ожидала, – чисто импульсивно хватаю его за рукав дизайнерского костюма.
А затем впервые в жизни заговариваю с ним:
– Ты сказал, что вы с Микки были близкими друзьями. Наверное, это так ужасно – увидеть его таким. Сразу после падения.
Он совсем рядом, и меня поражает, какой он все-таки высокий, какие широкие у него плечи. Мне приходится вытягивать шею, чтобы хоть немного попасть в поле его зрения.
Должно быть, для него мой лепет звучит как заигрывания жеманной студентки, готовой петь ему дифирамбы, потому что он даже не удостаивает меня взглядом.
– Мне-то откуда знать. Когда Микки спрыгнул, к счастью, я был в библиотеке.
Очень тихо, чтобы никто, кроме него, не услышал, я отвечаю:
– Нет, в библиотеке тебя не было. Ты лжешь.
Вот теперь я привлекла его внимание.
Адриан поворачивается ко мне и окидывает тяжелым взглядом.
У меня перехватывает дыхание то ли от страха, то ли от удивления. Его глаза, обрамленные длинными черными ресницами, – такие темные, что и им вполне могли бы приписывать черный цвет, – еще более пустые, чем казались издалека.