Однако движения любителей йоги – плавные, уверенные и слаженные, помогающие им хоть на час оказаться в гармонии с миром и друг с другом, – напомнили ей неспешную грацию слонов. Слоны умирают прямо сейчас. Она стоит на Арбате, а они умирают прямо сейчас, их становится все меньше, и каждая слоновья смерть подобна дыре в ткани мира. Скоро они вымрут окончательно.

Дамира бросила в урну стаканчик с недопитым кофе, мысленно укоряя себя за расточительство. Но ровно такое же расточительство – вливать его в себя.

Несколько минут спустя поступил голосовой вызов:

– Рано или поздно тебе придется явиться.

Звонила Елена. Они с Дамирой учились вместе в аспирантуре. Теперь та работала в Институте, не имея, впрочем, никакого отношения к проекту «Банк сознаний». Над чем же она работала в последнее время? Дамира не знала.

– Это они тебя подбили позвонить?

– Нет. Я увидела твое имя в списке и поняла, что ты не захочешь приезжать. Но выхода нет. Иначе твой паспорт занесут в базу. Дума приняла закон. Тебя могут лишить гранта, могут… Да что угодно! Даже посадить. И тогда ты все равно пройдешь процедуру. Поэтому не тяни и приезжай.

– Я подумаю.

– Серьезно. Тебя не выпустят из страны. Видела вчера твой эфир, где ты рассказывала про происходящее в Кении. Нельзя из-за пустяка ставить под угрозу такое важное дело.

– А тебя уже загрузили?

– Шутишь? В «Банк сознаний» загружают только гениев и героев. Экспертов в своих областях – таких как ты. «Национальное интеллектуальное достояние» – вроде так это называют. Те, кто просиживает штаны в лабораториях, заставляя дрозофил светиться в темноте, достоянием не считаются. Нас воскрешать из мертвых никто не захочет.

– А предусмотрен какой-нибудь… наркоз?

– Нет, – ответила женщина в белом халате. – Вы должны быть в сознании. Но это не больно. И от вас совершенно ничего не требуется. Не пытайтесь сосредоточиться, просто успокойтесь и расслабьтесь. Скорее всего, вы вообще ничего не почувствуете, как и большинство. Кто-то потом рассказывает, что ощущал легкое приятное покалывание или щекотание…

– Или видел прошлое.

– Да. Но воспоминания у таких людей были по большей части приятные. Кстати, я смотрела ваш эфир – ужас, бедные слоны. Вы правы, что пытаетесь открыть людям глаза. Вы невероятно смелая! Так отважно бросаете вызов международным картелям…

Вот только люди не желали смотреть и слушать. И Дамире иногда казалось, что пора заканчивать. Но ею двигала не смелость, а любовь. Отчаянная любовь, не позволявшая ей сидеть сложа руки.

– Когда начнете?

– Уже. Чувствуете что-нибудь?

Нет, Дамира ничего не чувствовала. И вдруг увидела – со всей ясностью, почти воочию – плюшевого слона. Он лежал на боку, будто его уронили на стол. Поверхность стола превратилась в потертый линолеум.

Ее первый в жизни слон.

Подарок дяди Тимура, который работал вахтовым методом на нефтяном месторождении Тимано-Печорского бассейна.

Тимур был старшим братом ее матери. Любимый дядюшка, из-за постоянных отлучек окруженный ореолом таинственности. Весь месяц Дамира терпеливо ждала его возвращения. Вскакивала каждый раз, когда кто-нибудь стучал в дверь их маленького бревенчатого домика в Татарской слободе Томска: дядя Тимур приехал! Увидев, что это не он, она разочарованно вздыхала и убегала от гостя в свою комнату.

С каждой вахты он привозил ей подарки и однажды привез этого слона. Увидев, как Дамира обрадовалась плюшевому слоненку, дядя Тимур стал всякий раз дарить ей что-нибудь связанное с этими животными: сначала мягкие игрушки, потом детские книжки, например «Приключения Бабара» в русском переводе. А позже, когда Дамира подросла, книги о настоящих слонах.

Удивительно, как жизнь человека формируется из таких вот незначительных событий. Как один-единственный взрослый может случайно определить судьбу маленькой девочки, подарив ей сущую безделицу, даже не догадываясь, какие двери и возможности та перед ней откроет. Допустим, первого плюшевого слона Дамира получила по чистой случайности – дядя просто купил последнюю игрушку с полки или первое, что попалось на глаза. Позже это стало для него своего рода игрой: находить что-нибудь на слоновью тему для малышки, которая всегда с нетерпением дожидалась его приезда.

Своих детей у Тимура не было. Полжизни он работал на месторождении и жил в бараках на Севере вместе с такими же рабочими, как он. Другую половину проводил в своей квартире, где за все эти годы Дамира с мамой побывали лишь однажды – в тот день, когда Тимура убили.

Дамире было двенадцать. Они приехали со слесарем, получив пачку проштампованных разрешений на вскрытие замка, и минут пять стояли в холодном подъезде, пока слесарь, многоэтажно матерясь, возился с дверью. Наконец открыли.

Внутри не оказалось ничего. Нет, не совсем так: вещи-то были – мебель, одежда, банка соленых огурцов в холодильнике. Сувенирный магнит с Камчатки, картина с изображением гор на стене, потрепанный кожаный портфель со всеми документами, какие нужны человеку, чтобы существовать на свете.

Но Дамире запомнилось, что там не было ничего. Стояла духота, как в пустующих квартирах с центральным отоплением, где некому время от времени открывать форточку, чтобы регулировать температуру. Квартира ждала возвращения хозяина, однако в ее обстановке не было ничего, что отражало бы характер Тимура или могло принадлежать именно ему – тому, кто раз в месяц исправно покупал «слоновьи» подарки любимой племяннице. Получалось, что в этом нехитром повторяющемся действии – ежемесячном подношении маленьких подарков – и был весь Тимур.

– О нем некому было позаботиться, – сказала мама Дамиры, проведя пальцем по слою пыли на холодильнике. – Всем нужен такой человек.

Она вспомнила, как Тимур сидел на краю ее кровати. Мама ушла по магазинам, оставив ее на пару часов с Тимуром. В окно спальни лился вечерний свет – розовый, с лососевым отливом. Дядя перевернул страницу, откашлялся и начал читать: «Это только теперь, милый мой мальчик, у Слона есть хобот. А прежде, давным-давно, никакого хобота не было у Слона. Был только нос, вроде как лепешка, черненький и величиною с башмак. Этот нос болтался во все стороны, но все же никуда не годился: разве можно таким носом поднять что-нибудь с земли? Но вот в то самое время, давным-давно, жил один такой Слон, или, лучше сказать, малышка Слоненок, которая была страшно любопытна и кого, бывало, ни увидит, ко всем пристает с расспросами…»^[1]

Лишь много лет спустя Дамира узнала, что в рассказе речь идет о слоненке-мальчике, которого дядя нарочно поменял на девочку. Для нее.

Потому что я и есть та малышка Слоненок.

Дамира в темноте грузно переступила с ноги на ногу. Она обернулась и обвела взглядом остальных, выстроившихся в ряд за ее громадной спиной. Ближе всех стояла, понуро опустив голову, Кара. Она то и дело прикасалась хоботом к нёбу. Вспоминала Койона. Запах своего сына. Дамира не раз видела этот жест, да и ей самой – ее новому «я» в теле мамонта – он был хорошо знаком. Если на кончике хобота сохранялся хотя бы намек на какой-то запах, одно прикосновение им к органу Якобсона на нёбе будило ярчайшие воспоминания. Орган был порталом в лабиринты ассоциаций. Перед глазами возникали образы прошлого – примерно так же запахи воздействуют и на человеческую память, только у мамонтов образы получались в сотни раз ярче и подробнее. Они казались почти материальными, имели вес. По этим дорогам, ведшим в другие времена, можно было забрести в далекое прошлое – такое же подлинное и материальное, как настоящее, – стоило лишь прикоснуться кончиком хобота к нёбу. Запах горячей травы – лето – солнце – солнечные ожоги – койка в летнем лагере – пальцы в пятнах черничного сока – юные пальцы запутались в волосах у нее на затылке. Вода, подернутая ряской, – мостки на деревенском озере – глухие удары одной моторки о другую – весла в руках – выход на глиссер – волдыри на перепонке между большим и указательным пальцами.

Руки, которых нет. Тело, которого нет. Воспоминания из другой жизни. Из жизни Дамиры, которой больше нет.

Последнее воспоминание из той жизни, что оборвалась больше полувека назад: она сидит в удобном кресле, в стенах белой лаборатории, по всему телу – приятный дремотный гул. Впервые за очень долгое время она не думает о войне. Она просто здесь, среди своих воспоминаний о прошлом. О детстве, о студенческих годах. Ванилин старых библиотек, хранящих книги, которые никто никогда не сканировал и не переносил на цифровые носители. Древесный дым и морозные зимы в Томске.

– Как самочувствие? – спросила женщина в белом халате.

– Все хорошо.

– Отлично. Осталось совсем чуть-чуть.

Дамира взглянула на свой терминал, лежавший на столе. На экране блокировки маячило сообщение:

Возвращайся скорей. Вагамунду убили.

Дамира погладила хоботом свои ноги: там, на шерсти, еще держался запах кровавого следа и предсмертных мук Койона и Йекената. Затем пошла вдоль выстроившихся в ряд матриархов, прикасаясь хоботом к их губам. Они начали уставать. Это плохо. Сейчас нельзя терять бдительность. Когда она поднесла запах смерти к мордам и мягким податливым губам мамонтов, те сразу вскинулись, забыв об усталости, и гневно захлопали ушами. Замотали головами в ужасе.

Вот и хорошо.

Дойдя до конца ряда, она развернулась и побежала, набирая скорость. Она не трубила, как обычно в таких случаях. Она бежала бесшумно, насколько это возможно для зверя ее размеров, слегка покачивая бивнями из стороны в сторону в такт своим убыстряющимся шагам, подаваясь вперед, чтобы их вес тянул ее вниз по склону, к цели.

Остальные последовали ее примеру и теперь тоже бежали, стараясь не отставать от нее – старшего матриарха племени.

4

Занавески были из красного бархата. Мягкие, туго набитые сиденья обтянуты тканью того же цвета. На стенах панели из отполированной древесины грецкого ореха, в которых отражался теплый свет латунных светильников. Паркет на полу, устланном азербайджанскими, туркменскими и персидскими коврами. Под настольной лампой лежал круг теплого света, а в нем, на белой ажурной салфетке, – книга в зеленом кожаном переплете. На свету поблескивало оттиснутое золотом название: «Путешествие в страну мамонтов. Ваш путеводитель по миру ледникового периода».

Предполагалось, что обстановка должна напоминать пассажирам старинные железнодорожные купе класса люкс – Транссибирского экспресса, быть может. Воображение охотно подсовывало картинку: сидишь у окна, а мимо плывут бесконечные российские леса, и стук колес навевает дремоту…

Но нет. Салон трясло и качало, как корабль в бурю. Из-за деревянных панелей доносились странные стоны и громыхание. Под бухарскими коврами и паркетом ревел двигатель. Салон кренился из стороны в сторону, пол вздымался и опадал, и у пассажиров возникало ощущение, что они скорее пережидали шторм в открытом море, нежели ехали на поезде.

Владимир вышел из уборной, цепляясь за дверные косяки, и выждал немного, прежде чем плюхнуться на свое сиденье. Дверь в уборную за его спиной распахнулась и тут же с грохотом захлопнулась, отчего задрожало янтарное стекло в ее окошке.

В уборной Владимир помыл руки и ополоснул лицо, и теперь от него разило старомодным цветочным мылом и блевотиной. Запах такой, словно его только что вырвало в чей-то розарий.

– Какое отношение девятнадцатый век имеет к ледниковому периоду, мать вашу?

Энтони, друг Владимира, взглянул на него через столик.

– Не надо так на меня смотреть, Энт.

– Да никак я на тебя не смотрю. Я просто смотрю.

– Честное слово, я стараюсь. Ей-богу…

– У тебя морская болезнь, – сказал Энтони.

– Да ладно?! – переспросил Владимир. – Вот уж не думал, что меня укачает посреди тайги!

– Строго говоря, это не тайга. Мы некоторое время поднимались в гору и теперь вот-вот выедем на плато.

– Куда-куда?

– На плато, – повторил Энтони, – где находится арктическая степь, или тундростепь. Поросшая травой равнина в самом сердце заказника. Смотрю, ты не учил матчасть, Вова.