Энтони раздернул красные занавески. В салоне горел свет, а за окном стояла безлунная ночь, поэтому он ничего не увидел, кроме собственного отражения в стекле да двух пар болтающихся чуть в стороне огней таких же «Бурлаков».

– Что ж, – сказал Владимир, – дороги в этом твоем заказнике просто ужасные.

– Здесь нет дорог, – отозвался Энтони. – Поэтому нам и нужны эти махины с колесами в рост человека и шинами низкого давления. Больше здесь ни на чем не проехать.

– А ты, конечно, перед поездкой успел посмотреть про них с десяток видосов.

– Около сотни, пожалуй. К твоему сведению, это еще и амфибии.

– Сразу чувствуется. Я сам вот-вот отращу себе жабры.

Энтони опять смерил его взглядом.

– Знаю я этот твой взгляд. Знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказал Владимир. – Это же земля моих предков. Я должен слышать ее зов, ощущать связь с родными местами. Сердце должно щемить от чувств, ведь я возвращаюсь к истокам!.. Слушай, мне правда стыдно, что я ничего подобного не испытываю. Мне бы хотелось, честно! Когда мы гуляли по Красной площади, я прямо заставлял себя почувствовать эту связь… Этот фриссон, чтоб мурашки по коже! Увы. Да и с какой стати я должен был расчувствоваться? Блажь это все. Магическое мышление. Я никогда здесь не бывал, Энт, я родился в Лондоне. А мои бабушка с дедушкой бежали из Москвы. Их вынудили. Кем, бишь, их заклеймили… Иноагентами. За что? За работу в западном благотворительном фонде, который помогал детям проводить операции по исправлению заячьей губы! Серьезно? Они заячью губу лечили! Хороши мятежники! Дурдом какой-то. У Великобритании здесь даже посольства нет – сколько уже лет? Двадцать?

– Двадцать пять.

– Четверть века! Это больше половины моей жизни, Энт.

– Я только хотел…

– Слушай. – Владимир потянулся через стол и хлопнул Энтони по предплечью. – Все нормально. Я понимаю, как это для тебя важно. Интересный опыт. Приключение. Я уж молчу о том, сколько ты вбухал…

– Дело не в деньгах.

– Да, но все же глупо тратить такую уйму денег, чтобы потом всю поездку хандрить и обниматься с унитазом. И я хочу, чтобы ты знал: я не хандрю. Просто мне здесь странно. В Москве, особенно на экскурсиях, на нас все как на инопланетян смотрели. Одна половина с ненавистью, другая – с ужасом. Будто мы какой-то ядовитый газ испускаем. И я действительно вспоминал бабушку с дедушкой! Почувствовал связь… Готов поручиться, именно так они и выглядели, пока не уехали. Как эти люди. Дед даже вспоминать о России отказывался. Стоило кому-то поднять эту тему, он вставал и выходил за дверь.

– Приезд сюда наверняка разбудил немало воспоминаний.

– Да, но не моих. Такое чувство, что это их воспоминания. В Москве мне казалось, что я тревожу чужую могилу. Здесь получше.

– Почему?

– Потому что они были горожанами. Москвичами. Они никогда не бывали в такой глуши. В детстве, когда голова у меня еще была забита всякими глупыми фантазиями про купола, колокола и катание в санях на буланых конях, я однажды спросил деда, видел ли он когда-нибудь живого медведя. Знаешь, что он ответил? «Единственные медведи, которых я видел, носили дорогие, шитые на заказ костюмы с Сэвил-роу, где один галстук стоит больше, чем твоя жизнь. И те медведи, поверь, куда опасней любого лесного зверя».

– Вот это человек! Жаль, я не успел с ним познакомиться.

– А я рад, что его уже нет, Энт. Он пришел бы в бешенство, если бы узнал, что ты потащил меня сюда.

«Бурлак» резко остановился. Они выехали на равнину.

– Я слышал, дела скоро пойдут на лад, – сказал Энтони. – Новый президент затеял большие реформы.

Во тьме за раздернутыми занавесками мигали фары «Бурлаков». Сквозь толстое закаленное стекло доносилась русская речь. В лужах света от фар степная трава казалась серой и металлической, словно ее нацарапали на поверхности земли гравировальной иглой.

Где-то рядом должны быть мамонты. Настоящие, дикие, вновь ставшие частью этой природы.

– Да ты что? – переспросил Владимир. – Реформы, говоришь? А я слышал, что никакой он не новый, а очень даже старый президент. Мол, пока старика еще не хватил маразм, его сознание успели оцифровать, а потом поместили в новое тело. Выращенное правительством в… пробирке или вроде того.

– Ну и ересь, Вова. Где ты набрался этой чуши?

– Нет, ты скажи, откуда этот президент взялся? Раньше никто о нем ничего не знал. Народ глазом моргнуть не успел, а он уже сидит у руля и заправляет одной из самых могущественных держав мира.

Снаружи два других «Бурлака» встали напротив их вездехода, образовав подобие греческой «дельты». Заняли круговую оборону. Энтони представил, как темноту расчертят дуги горящих стрел, и засмеялся.

– Смешно тебе! – сказал Владимир. – А ты как-нибудь присмотрись, он же вылитая восковая фигура из Музея мадам Тюссо! Только ходить и говорить умеет.

– В наше время они, кстати, и так это умеют. Да и старый президент тоже на восковую фигуру смахивал.

– Вот именно!

– Вова, да все политики мира так выглядят. У тебя паранойя. С кем ты общаешься, пока я езжу по командировкам?

– Энт… Тут за окнами мамонты гуляют. Живые, настоящие! И бог его знает кто еще. Мы живем в мире, где возможно все!

Они замолчали, услышав, что по лестнице их «Бурлака» кто-то поднимается. Затем дверь в салон открылась.

На человеке, стоявшем в двери, была норвежская охотничья куртка. Шапку он не надел, хотя ночной воздух, ворвавшийся вместе с ним в салон, был лишь на пару градусов выше нуля.

– Добрый вечер, господа! Я – доктор Алмаз Асланов, владелец этого заказника. Очень рад, что вы решили побывать у меня в гостях.

5

Дамира никогда не забудет свое пробуждение. Ужас тех минут. Она пришла в себя, но была не в силах ни пошевелиться, ни заговорить, ни открыть глаза. Чем-то это напоминало сонный паралич, который она испытывала всего дважды в жизни – один раз у себя дома, в Томске, когда была еще маленькой, а другой уже в студенческие годы, когда училась в Санкт-Петербурге, – но это было гораздо хуже. Она не могла даже определить, где у нее глаза, руки, прочие части тела. Где она? Когда она? Что произошло? Почему здесь так темно?

– Доктор Дамира Хисматуллина?

Голос был незнакомый. Она попыталась ответить, но так и не смогла взять под контроль мышцы, отвечающие за говорение. Даже обнаружить их не смогла. Мышц просто не было.

– Ваш коннектом уже включен, но функционирует всего несколько секунд. Первое время будет много неразберихи.

Другой голос. Вот только никаких голосов она не слышала, – казалось, слова фиксировались ее разумом, словно кто-то их там писал. А слуховых ощущений не было. Слова просто возникали сами собой в ее сознании, в пустоте, что ее окружала. Нет, «окружала» – плохое слово. В этой пустоте, которой она теперь была.

Я здесь, подумала она.

– Отлично, – сказал второй голос. – Уже реагирует на речь.

– Слава богу, – отозвался первый голос. – Дамира, меня зовут доктор Алмаз Асланов. Вас хорошо слышно, значит, мы уже можем общаться. От вас требуется только сформулировать мысль, облечь ее в слова. Подумать ее.

– Так? – На этот раз ей показалось, что она услышала собственный голос, похожий на доносящееся сквозь помехи эхо в динамике терминала.

– Да. Так. Знаю, что вы сейчас в замешательстве. И от того, что я вам сейчас скажу, легче не станет. Но времени у нас мало, и мне нужно, чтобы вы приняли решение. Сразу скажу, что это будет одно из самых важных и непростых решений в вашей жизни. Принимать его придется быстро. Я постараюсь предоставить вам как можно больше информации, а затем на некоторое время оставлю вас, чтобы вы могли все обдумать. Мы согласимся с любым вашим решением. Мы ни к чему не будем вас принуждать и можем только просить. Но имейте в виду: от того, какой выбор вы сделаете здесь и сейчас, зависит много жизней. Все ли вам понятно?

– «Здесь и сейчас» – это где и когда?

– Хороший вопрос. Пожалуй, начну издалека, с самого начала.

– Стоит ли? – вмешался второй голос. – Мы выяснили, что иногда такие разговоры приводят к… нежелательным последствиям.

– Я не хочу строить наши отношения на лжи. Да, ей будет трудно все принять, но впереди трудностей и невзгод еще больше.

– Я должна знать, – сказала Дамира. Опять этот голос – роботизированный, цифровой, лишенный эмоций. – Если со мной что-то случилось, если я парализована или… Не важно, я хочу знать!

– Понимаю, – отозвался доктор Асланов. – Я много о вас читал и убежден, что иначе и не могло быть. Вы прожили невероятную жизнь, столько сделали для спасения диких слонов в Африке, так храбро бросали вызов браконьерам, международным картелям и властям. Никто не боролся за их спасение с такой самоотдачей и отвагой, как вы.

– Очень многие боролись за их спасение с такой же самоотдачей и отвагой, как я. Тысячи людей. – Муса, Вагамунда…

– Что это за слова? – спросил доктор Асланов.

– Похоже на имена.

Значит, все мысли здесь на виду. Не важно, говоришь ты их или думаешь.

Дамира услышала, как роботизированный голос – ее голос – произнес:

– Значит, все мысли здесь на виду. Нет разницы, говоришь ты их или думаешь. – Она продолжала: – Муса. Вагамунда. Это только два имени, два человека. Мои ближайшие друзья в Кении. Но борцов было гораздо больше. Просто я оказалась единственной из «ваших». Из тех, кто был похож на вас и говорил по-русски.

Возвращайся скорей. Вагамунду убили.

Ее захлестнула паника. Странно: никаких телесных ощущений, связанных с паникой, она не испытывала, но мысли вдруг разлетелись вдребезги, словно на них обрушилась мощная волна.

– Расскажите, что со мной произошло.

– Доктор Дамира Хисматуллина, вас убили.

– То есть ранили? Я в больнице?

– Нет. Вас убили. Браконьеры напали на ваш лагерь и перебили всех, кто там был, – семь человек. Остальных просто застрелили, а вашу смерть превратили в показательную казнь. Тело изрубили на куски, а голову отправили президенту, чтобы его припугнуть. Чтобы он перестал бороться с браконьерством. Но не тут-то было. Он выступил в ООН с пылкой речью, сделав из вас святую мученицу, символ непримиримой борьбы. Однако он ненадолго вас пережил. Спустя полгода его тоже убили.

– Как такое возможно? Я только что была в Москве… Даже не успела вернуться в Кению…

– Ваша память – память этой версии вашего сознания – обрывается здесь, в Москве. На том дне, когда ваш коннектом загрузили в цифровое хранилище.

– Бред какой-то.

Опять паника и опять не сердцебиение и жар, а полная растерянность, мысленный разброд. Словно в воду кинули булыжник.

– Понимаю вас. Но попробуйте сосредоточиться и подумать. Вы поймете, что все обстоит именно так. Каково ваше последнее воспоминание?

Возвращайся скорей. Вагамунду убили.

– Я получила сообщение на терминал. Сообщение о смерти моего друга. А потом… помню… я попыталась встать, но лаборант попросила меня сесть обратно. Сказала, что уже почти все – осталось тридцать секунд. Я с трудом высидела эти секунды. Потом она вышла из-за стойки и… На этом все. Больше ничего не помню.

– Да. Загрузка вашего коннектома в цифровое хранилище произошла примерно за год до того, как вас убили.

– И когда же вы решили меня вернуть? Если не ошибаюсь, вы говорили, что президент был убит через полгода после моей смерти.