– Верно. Все эти события произошли больше века назад. Доктор, мы решили вернуть вас, потому что вы – необыкновенный человек. Вы не только были ведущим экспертом своего времени в области поведения слонов… Вы еще и единственная, кто помнит, как слоны жили в дикой природе. Других таких человеческих сознаний не сохранилось. Только вы обладаете этими сведениями. У нас осталось несколько слонов в зоопарках и исследовательских центрах, но все они родились в неволе и воспитаны людьми. Это совсем другое.

– Мы проиграли. Я проиграла.

– Вы сделали все, что было в ваших силах. Вы принесли себя в жертву. Но да – мы проиграли. Человечество не смогло уберечь слона от вымирания, и примерно через десять лет после вашей смерти они полностью исчезли в дикой природе. Азиатский слон пережил своего африканского собрата на несколько лет. Вскоре вооруженные браконьеры, пытаясь добраться до последних особей, начали нападать и на зоопарки. Те слоны, что уцелели, живут сейчас на режимных объектах под надежной охраной. Представляю, какой это шок для вас – узнать, что их больше нет.

– Нет. Я понимала, к чему все идет. Знала, что нам не под силу это остановить. Воочию видела это будущее. Невозможно искоренить людскую жадность, из-за которой они гибли. – Произнося эти слова, Дамира поймала себя на лжи. Нет, она все же надеялась, что им каким-то чудом удастся победить браконьеров. Она всегда в это верила. От нахлынувшего горя ее мысли начали раздваиваться, разваливаться на куски, и она с трудом складывала их в связное целое.

– Вы знали, но продолжали бороться.

– А что нам оставалось?

– Вот поэтому вы нам и нужны, доктор.

– Нужна? – Странно было это произносить, но других слов Дамира не нашла. – Что я могу для вас сделать? Я умерла!

– В ваших силах спасти моих мамонтов. Мы сделали, что могли. Сумели восстановить их генетический код, насколько это было возможно, а остальное склеили и реконструировали – все различия между их ДНК и ДНК слонов, все различия, появившиеся в генах за шесть с лишним миллионов лет с тех пор, как они отделились от эволюционной ветви азиатского слона. Мы секвенировали фрагмент за фрагментом, используя обнаруженные в мумифицированных особях образцы ДНК, и когда этот огромный пазл был собран, самки азиатского слона – суррогатные матери – произвели на свет первых детенышей. Всего этого ученым удалось добиться до того, как я присоединился к проекту, а большая часть самой сложной работы была проделана еще до моего рождения. Однако секвенирование ДНК и появление первых мамонтят оказались лишь первыми шагами на этом пути. Мы не хотели, чтобы мамонты жили в зоопарках, чтобы на них глазели зеваки. Мы хотели вернуть их в естественную среду обитания. И не просто отдельных особей, а целый вид. Мы расчистили для них территорию и создали на последней сохранившейся арктической степи природный заказник – место, где они смогут жить на воле, восстанавливаться как вид и своим присутствием восстанавливать, если получится, исчезнувшую экосистему.

– Лучше бы вернули моих слонов.

– Понимаю вашу точку зрения, – не стал спорить доктор Асланов. – Тут есть одна загвоздка: ваших слонов некуда было бы поместить. Их мир до сих пор небезопасен. А в Сибири мы смогли создать идеальные условия для жизни и роста мамонтов. Шанс на новую жизнь для целого вида. И если нам удастся решить эту задачу – возродить вымерший вид, – тогда, быть может, мы сумеем вернуть в саванны и слонов. Мы близки к цели: на данный момент у нас уже есть небольшая популяция мамонтов. Мы вырастили в неволе не одну особь, а несколько десятков. Использованы различные варианты ДНК. И у нас есть охраняемое место, где они смогут жить на воле. Этой работе я посвятил всю жизнь – и не только я, несколько поколений ученых. Но, как только мы их выпустили, они начали умирать. Скитались в степи поодиночке, отказывались сбиваться в стада. Наносили себе увечья без всякой на то необходимости. За три сезона мы потеряли тринадцать особей. Не появилось на свет ни одного детеныша.

– Почему? Что пошло не так?

– Я уже говорил, ваш разум – единственный сохранившийся разум человека, который жил и работал с дикими слонами. Это правда. Но мне следовало выразиться иначе. Ваш разум – единственный разум на планете, безотносительно вида, знакомый с культурой слонов. Последний дикий слон умер в Африке полвека тому назад. Наши суррогатные матери выросли в неволе, как и все слоны, которых они знают. Слоновья культура на нашей планете полностью утрачена. Она сохранилась лишь в одном месте: в вашем сознании. А именно их культура ближе всего к культуре диких мамонтов, исчезнувших с лица Земли больше восьми тысяч лет назад.

– Мамонты не вымерли. Их истребили люди. Как и практически всех остальных представителей сохранившейся мегафауны.

– Существуют теории, что в этом виновато потепление. Изменения в экосистеме.

– Однако остальные периоды потепления оказались им нипочем. Численность уменьшалась, но они выживали в рефугиумах. И лишь в наше время они исчезли полностью. Почему? Что изменилось? Это ни для кого не секрет. Появились мы. Мы их истребили. И гигантских бобров размером с медведей, и западную лошадь, и западного верблюда. И гигантского ленивца. И короткомордого медведя. И моа. Перечислять можно долго…

Гнев оказался похож на панику: мысли опять рассыпались. Нарушился их порядок, изменился вес. По сознанию побежала рябь, мешавшая мыслить логически.

– Вероятно, вы правы.

– Я совершенно точно права.

– Теперь у вас появился шанс их воскресить. Исполины вернутся в наш мир – в том числе благодаря вам.

– Вернуться-то они, может, и вернутся, но надолго ли? Вы решаете не ту проблему. Главная загвоздка не в том, как возродить вымершие виды, а в том, как искоренить самый древний порок, который старше колеса. Людскую жадность.

Она услышала эхо своего голоса. Цифровой треск в комнате – той комнате, где стоял доктор Асланов.

Комната находилась в реальном мире. Она была материальна. Занимала физическое пространство. Как хорошо было бы сейчас подвигаться в этом пространстве – ощутить собственные соединительные ткани. Встать, поднять руку. Увидеть. Ожить.

– Расскажите о своих целях. Чего вы от меня хотите?

– Мы хотим сделать вас матриархом. Поместить ваше сознание в тело мамонта. Вы станете их лидером, возглавите стадо. Научите их быть мамонтами. Под вашим предводительством они размножатся и возродятся как вид.

Она вломилась в палатку, принялась бить ногами, с размаху обрушивать удары на всех и вся. Она чувствовала, как давит их – как тела лопаются под ее громадным весом, как хрустят кости, как рвутся хлипкие мешочки, в которых содержится их суть. Слышала крики крошечных, хрупких людей.

Затем она отошла, и за дело взялись остальные. Палатка к тому времени превратилась в бесформенный мешок на земле, все стойки были сломаны. Кара топтала его, вновь и вновь поднимая и опуская ноги. Затем подхватила палатку бивнями и потащила по земле. Тогда по ней прошелся третий мамонт. Перевернул и растоптал опять. Затем четвертый и пятый, и так до тех пор, пока палатка не превратилась в кровавое пятно – даже не в груду, а в лужу почти вровень с землей.

Потом дело дошло до роботов-«мулов». Она погладила хоботом притороченные к «мулу» бивни. Бивни Койона, бивни Йекената. Толкнула их, и неживой «мул» опрокинулся навзничь. К Каре приблизилась Темене. Она тоже потрогала бивни, сунула кончик хобота в рот, затем, утробно рокоча, погладила морду Кары.

Подошли остальные. Они принялись гладить Кару хоботами по бокам, морде и ушам, трогать ее ногами. Мамонтята тянулись к ней, хватались за шерсть, трогали ее морду розовыми кончиками хоботов. Рокот волнами прокатывался по стаду из стороны в сторону. Почва под ногами Дамиры вибрировала от этого звука, продирающего до самых костей. Звуки стада звенели и в воздухе, и в земле. Сейсмические волны входили в нее сквозь стопы и по костям передавались к ушам, поэтому она не только слышала свое стадо – она чувствовала, как этот звук проходит сквозь ее тело, отдаваясь в крови, скелете и мышцах.

Чувство единения. Дамира тоже шагнула в круг. Он раздвинулся, чтобы вместить ее, принял ее и трансформировался. Она подняла хобот и погладила Кару по морде, вместе с остальными пробуя на вкус ее горе.

Когда она развернулась и пошла прочь, они последовали за ней. Кара задержалась, вновь и вновь вдыхая запах Койона, мысленно воскрешая в памяти его образ. Но ненадолго: даже ей не терпелось уйти подальше от этого места, пропахшего смертью, раздавленными, разорванными телами людей и вонью, которую те носили в себе.

6

Было слишком холодно, и Святослав не мог больше прятаться. Не мог лежать неподвижно. Закутавшись в пластипуховое одеяло, он пополз вниз по склону.

Когда на лагерь напали, он спал на вершине небольшой возвышенности метрах в ста от палатки. Он выбрал местечко поровней и посуше и задремал, глядя на звезды. Их было так много на темном небе, не засвеченном ни городскими огнями, ни луной, что Святослав легко мог вообразить между ними торговые пути – навигационную паутину, сплетенную внеземными цивилизациями. Вспомнилась увиденная им однажды древняя карта торговых путей через Средиземное море. Берега на этой карте были прорисованы без подробностей, основное внимание уделялось крупным торговым портам, соединенным тонкими линиями. Карта не морская, не топографическая – карта связей. Ее-то и увидел Святослав в звездах над головой. Если будет достаточно цивилизаций, энергии и технологий, можно создать паутину жизни, которая покроет даже межзвездные пространства.

Такие мысли посещали Святослава, когда он оставался один. Об этих мыслях он никому никогда не рассказывал. В представлении отца дрон, которым управлял Святослав, был всего лишь игрушкой. Однако для Святослава он значил гораздо больше. С его помощью он мог выйти за пределы собственного тела. Посмотреть на мир сверху, под непривычным углом. Увидеть себя и остальных теми, кем они были в действительности – мельчайшими песчинками на просторах огромного мира, который сам оставался лишь точкой на просторах Вселенной.

Для его отца Сибирь и была целым миром, к другим он не стремился. В этом краю всего хватало, всего было вдоволь, и мало кто знал его так же хорошо, как он. Уезжать отсюда он и не думал, ему хотелось освоить эти земли, подчинить их себе и использовать. Для Святослава же эти просторы были лишь точкой на карте, периферийным узлом в обширной сети связей. Если освоить технологии, можно побывать и в других местах. Новые навыки представлялись ему лучами, устремленными наружу. Лучи эти превращались в отрезки, стоило лишь понять, куда они ведут. К другим точкам. К университету в другой стране, например. И этот университет тоже был точкой, находившейся поближе к центру сети, – точкой, откуда Святославу откроется вид на другие сегменты карты, на другие соединения. И тогда он сможет увидеть свое место в этой сети возможностей. Сможет двигаться по ней. Уйти отсюда, выбраться во внешний мир.

Его мать была учительницей географии в средней школе. Сколько он себя помнил, она всегда приносила домой карты и показывала ему мир, доступный и в то же время безграничный: если что-то нанесено на карту, значит, оно существует. Значит, туда можно попасть.

Карта была одним из первых детских воспоминаний Святослава. Он помнил, как сидел у мамы на коленях в маленькой кухне. Был вечер, за окном валил снег. Он видел хлопья, когда те подлетали ближе к окну или когда порыв ветра швырял их в стекло. А еще снег было видно в ореолах света вокруг уличных фонарей – солнечные системы, вращающиеся во тьме. Мама обняла его рукой и что-то тихо напевала себе под нос. На столе лежали тетрадь, синяя шариковая ручка и книга, открытая на развороте с картой. Мама ненадолго прекратила писать и указала на маленькую точку – остров рядом с итальянским «сапогом».

– Это Сицилия. Когда-нибудь мы можем там побывать. – Она передвинула палец. – Или можно поехать сюда. Этот остров называется Корсика.

– Корсика.

– Правильно.

– А как туда попасть?

– Сперва надо долго ехать на поезде, потом сесть на самолет, а потом, наверное, на корабль. Есть много способов.

– Когда поедем?

– Когда сами решим.