Джоан Дидион: Играй при любом раскладе

Джону посвящается

© Didion Dunne Literary Trust, 1970, 1998

© Л. Матуа, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Мэрайя

Почему Яго злодей? Этим вопросом задаются многие. Но не я.

Еще один пример – он пришел мне на ум, потому что сегодня утром миссис Берштейн увидела на грядке с артишоками гремучую змею и все никак не может успокоиться: я никогда не спрашиваю о змеях. Почему в садах Шалимар водятся крайты? Почему коралловой змее для выживания требуются две железы, вырабатывающие нейротоксины, а королевской змее, столь похожей по окрасу, – ни одной? Где тут дарвиновская логика?

Кто‐то, может, и задается этими вопросами. А я не задаюсь – теперь уже нет. Вспоминается случай, о котором не так давно писала лос-анджелесская газета “Геральд экзаминер”: двое туристов, молодожены из Детройта, были найдены мертвыми в своей туристической палатке близ Бока-Ратона, а в термоодеяле лежала, свернувшись, коралловая змея.

Почему? Если вы не готовы углубиться в детали, удовлетворительного ответа на подобные вопросы не найти.

Да просто потому что. Я такая, какая есть. Искать причины бессмысленно.

Но так как именно поиском причин тут и занимаются, мне все продолжают задавать вопросы. Мэрайя, да или нет: я вижу член в этой черной кляксе. Мэрайя, да или нет: очень многие совершают предосудительные сексуальные действия; я считаю свои грехи непростительными; я разочаровалась в любви. Как мне ответить? Что из этого подходит? “Ничего не подходит”, – пишу я магнитным карандашом. “Так, а какой ответ подходит?” – спрашивают меня позже, как будто ответ “Ничего” – двусмысленный, открытый для интерпретаций, как нерасшифрованный фрагмент исландской руны. “Есть только конкретные факты”, – говорю я, пытаясь играть по правилам. Конкретные факты, конкретные события, которые произошли. (Зачем вообще я это делаю, спросите вы. Ради Кейт. Я тут играю ради нее. Картер упрятал ее туда, а я должна ее вытащить.) Они будут искажать факты, находить какие‐то связи, домысливать мотивы, которых нет, но, как я и говорила, это их работа.

Поэтому мне предложили изложить факты, а факты таковы: меня зовут Мэрайя Уайет. Некоторые тут зовут меня миссис Лэнг, но я так никогда не представляюсь. Тридцать один год. Была замужем. Разведена. Есть дочь, ей четыре года. (Но о Кейт я здесь ни с кем не говорю. Она сейчас там, где ей подключают электроды к голове и втыкают иглы в спину в попытках понять, что с ней не так. Еще один вопрос наподобие “почему у коралловой змеи две железы с нейротоксинами?” У Кейт мягкий пушок на спине и нарушение работы головного мозга. Кейт есть Кейт. Картер не помнит о пушкé на ее спине, иначе он бы не позволил втыкать в нее иглы.) От матери мне досталась внешность и хроническая мигрень. От отца – оптимизм, который не покидал меня до недавнего времени.

Подробности: я родилась в Рино, штат Невада, через девять лет переехала в городок Силвер-Уэллс, штат Невада, население тогда – двадцать восемь человек, сейчас – ноль. Переехали мы, потому что отец, проиграв дом в Рино, вдруг вспомнил, что владеет всем городком Силвер-Уэллс. Он то ли купил его, то ли выиграл, а может, получил в наследство от деда – я точно не помню, а вам это и не важно. Было много всякого, что мы теряли так же легко, как приобретали: скотоводческое ранчо без скота, горнолыжный курорт, взятый в ипотеку, мотель, который выгодно расположился бы на съезде с автострады, если бы эту самую автостраду построили. Меня воспитали с убеждением: карта, которая придет, будет лучше сброшенной. Больше я в это не верю, просто рассказываю, как все было. В Силвер-Уэллсе было триста акров мескитовой рощи, несколько домов, заправка, цинковый рудник, железная дорога и сувенирная лавка, а позже, когда мой отец и его партнер Бенни Остин решили, что Силвер-Уэллс – это природная достопримечательность, там появились поле для мини-гольфа, музей рептилий и ресторан с игровыми автоматами и двумя покерными столами. Автоматы денег не приносили, потому что играла в них только Полетт, и играла она мелочью из кассы. Она была управляющей и, как я сейчас уже понимаю, спала с отцом, а иногда разрешала мне понарошку поработать кассиром после школы. Именно “понарошку”, потому что посетителей не было. Так получилось, что автостраду, на которую рассчитывал отец, так и не построили, деньги кончились, мать заболела, а Бенни Остин вернулся в Вегас – пару лет назад я столкнулась с ним во “Фламинго”.

– Знаешь, в чем беда твоего отца – он опережал время лет на двадцать, – сказал мне в тот вечер Бенни. – Туристический город-призрак, мини-гольф, игровые автоматы, сейчас все это актуально! Гарри Уайет мог бы стать Рокфеллером Силвер-Уэллса!

– Нет уже никакого Силвер-Уэллса, – сказала я. – На этом месте сейчас ракетный полигон.

– Я говорю о том, как было тогда, Мэрайя. В прошлом.

Бенни заказал коктейль “Куба либре” (никогда не видела, чтобы его заказывал кто‐то кроме отца, матери и Бенни Остина), а я отдала ему свои фишки, ушла в дамскую комнату, а обратно так и не вернулась. Я оправдывала свой побег нежеланием представлять Бенни своего спутника – мужчину, который играл в баккара за отдельным столом и ставил деньги пачками, – но сбежала я не только поэтому. Скажу прямо: не нравятся мне эти рассуждения о прошлом.

Они ни к чему не приводят. Бенни Остин, за окном 120 градусов жары^[1], моя мать сидит в пустом ресторане и просматривает журналы в поисках розыгрышей путевок, в которых мы можем поучаствовать (“Вайкики”, “Париж, Франция”, “Римские каникулы” – скука матери отравляла нашу жизнь, как нервно-паралитический газ: “Самолет унесет меня за океан, и увижу джунгли я сквозь туман”, – всерьез намереваясь так и сделать, напевала она себе под нос песню Джо Стаффорд); мы втроем едем в Вегас на пикапе, потом ясной ночью возвращаемся домой – сто миль туда и сто миль обратно, на дороге ни души, только змеи, извивающиеся на теплом асфальте, у мамы увядшая гардения в темных волосах, отец с припрятанной бутылкой виски под сиденьем безостановочно говорит о своих планах, они у него были всегда, а я никогда в жизни не строила планов, от них нет никакого толку, в итоге ничего не складывается.

Какой, например, был толк от Нью-Йорка? Восемнадцатилетняя девушка из Силвер-Уэллса, штат Невада, оканчивает среднюю школу в Тонопе и отправляется в Нью-Йорк учиться актерскому мастерству – как вам такое? Мама считала, что мне нужно стать актрисой, и все время подстригала мне челку, как у Маргарет Саллаван, а папа сказал не трусить, потому что, если кое‐какие его сделки пойдут по плану, они с мамой будут то и дело летать между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком, ну я и решилась на переезд. Но, как оказалось, предпоследний раз в жизни я видела маму в аэропорту Вегаса, попивающей “Куба либре”, вот так вот. Все проходит. Я очень стараюсь не думать о том, что все проходит. Я наблюдаю за колибри, гадаю по “Книге перемен”, подбрасывая монетки, – но что выпало, не смотрю, живу только настоящим.

Нью-Йорк. Давайте сосредоточимся на фактах. Произошло следующее: у меня была неплохая внешность (не хочу сказать, что красота – мое проклятье или благословение, но что есть, то есть, снимки говорили сами за себя), кто‐то сфотографировал меня, и вот я уже получала по сто долларов в час от агентств и по пятьдесят долларов в час от журналов, что в те дни было неплохим заработком, и я стала проводить все свое время с южанами, гомиками и богатенькими мальчиками. В ту ночь, когда мама вылетела в кювет на шоссе недалеко от Тонопы, я, вероятно, кутила с пьяным богатеньким мальчиком в старом “Марокко”, точно сказать не могу, я не знала о случившемся еще несколько недель: ее разорванное койотами тело нашли не сразу, а потом отец долго не мог решиться сообщить мне. (“Черт, а ведь у нас все было хорошо в Силвер-Уэллсе”, – сказал Бенни Остин тем вечером во “Фламинго”, и, возможно, так оно и было, может быть, и у меня все было бы хорошо, может быть, не стоило мне уезжать оттуда, но все эти рассуждения ничего не меняют, ведь, как я и сказала Бенни, никакого Силвер-Уэллса уже не существует. Последнее, что я слышала о Полетт, это то, что она живет в каком‐то комьюнити для пенсионеров. Вот так поворот!)

Письмо отца пришло на старый адрес и было мне переадресовано, я прочла его в такси по пути на работу, и, когда в середине второго абзаца до меня дошло, в чем суть, я закричала во весь голос, а потом еще месяц не выходила на работу. Я до сих пор храню письмо в косметичке, но перечитываю его, только когда выпью, что в нынешнем положении невозможно. “Расклад плохой, дорогая, но, если Бог есть, а я все же верю в какие‐то высшие силы, он не хотел бы, чтобы ты отступала от своих планов”, – так заканчивалось письмо. – “Не дай никому себя переиграть, у тебя все козыри на руках”.

Козыри на руках. Не знаю точно, какой это был год, ведь я терпеть не могу вспоминать о прошлом, но спустя какое‐то время у меня в жизни началась черная полоса. (Вы скажете: вот, она все‐таки считает свои грехи непростительными, но я же говорю, ничего не подходит.) Тюльпаны на Парк-авеню были какие‐то грязные, дважды меня отправляли в Монтего-Бей, чтобы вернуть мне цвет лица, но я не могла спать одна и засиживалась допоздна, с Айвеном Костелло ничего не складывалось, и это уже отражалось в кадре. Но жить в Неваду я не вернулась: в том году я разругалась с Айвеном и вышла замуж за Картера, а в следующем году мы переехали сюда и Картер дал мне роли в двух фильмах (один из них вы, может быть, даже смотрели – здешний доктор утверждает, что видел его, но он скажет что угодно, лишь бы меня разговорить, а второй фильм так и не вышел в прокат), что случилось еще год спустя, я не знаю, но я стала часто бывать в Неваде – правда, к тому времени мой отец умер, и я была уже разведена.

Факты изложены. Сейчас я лежу на солнце, раскладываю пасьянс, прислушиваюсь к шуму волн (море внизу, за обрывом, но мне не разрешают купаться, только по воскресеньям и с сопровождением) и наблюдаю за колибри. Я стараюсь не думать о смерти и о водопроводе. Стараюсь не слышать гул кондиционера в той спальне в Энсино. Стараюсь не жить ни в Силвер-Уэллсе, ни в Нью-Йорке, ни с Картером. Стараюсь жить настоящим и не спускаю глаз с колибри. Не общаюсь ни с кем из знакомых, да и в целом я не в восторге от людей. Может, у меня и были все козыри на руках, но я не знала правил игры.

Элен

Сегодня я навещала Мэрайю. По крайней мере, хотела навестить. Я пыталась. Скажу честно, сделала я это не ради нее, а ради Картера, или ради Бизи, ради памяти о старых временах, или ради чего‐то еще, но не ради Мэрайи.

– Я не очень хочу с тобой говорить, Элен, – сказала она в прошлый раз. – Ничего личного, я просто больше не разговариваю.

Не ради Мэрайи.

В любом случае увидеть ее не вышло. Я проделала длинный путь, все утро собирала для нее в коробку новые книги, шифоновый шарфик, который она как‐то раз чуть не забыла на пляже (она очень рассеянна, он стоил долларов тридцать, но ей всегда было все равно), и фунт икры, может, и не белужьей, но не в ее положении привередничать, плюс письмо от Айвена Костелло и длинный репортаж о Картере из “Нью-Йорк таймс”, – можно подумать, что ей это интересно, Мэрайя ведь никогда не могла смириться с успехом Картера, – и все это ради того, чтобы она сказала, что не хочет меня видеть.

– Миссис Лэнг отдыхает, – сказала медсестра.