Играй при любом раскладе (страница 2)
Видела я, как она отдыхает, видела, как лежит у бассейна в том же бикини, что и тем летом, когда убила Бизи, беззаботно лежит, прикрыв глаза рукой от солнца. Она никогда не полнеет, это свойственно эгоистичным женщинам. Я не виню Мэрайю за то, что случилось со мной, хотя это я пострадала, это я должна отдыхать, это я потеряла Бизи из‐за ее легкомыслия, из‐за ее эгоизма, но я виню ее только за Картера. Еще немного, она убила бы и его. Она всю жизнь была эгоисткой: вчера, сегодня и всегда – мир вертится только вокруг Мэрайи.
Картер
Вот парочка эпизодов, которые я хорошо запомнил.
“Я всегда завтракаю в ресторанах”, – сказал я кому‐то. Это был ужин у друзей. Мэрайя сказала бы, что они ей не друзья, она никогда не понимала дружбу, общение, обычные правила социального взаимодействия. Ей вообще трудно было разговаривать с теми, с кем она не спит.
– Я хожу в “Уилшир” или “Беверли-Хиллз”, – сказал я. – Читаю газеты, люблю побыть один за завтраком.
– Вообще‐то он не всегда завтракает в ресторанах, – сказала Мэрайя, очень тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. – В последний раз он завтракал не дома семнадцатого апреля.
Люди за столом смотрят сначала на нее, потом отводят удивленный, встревоженный взгляд в сторону: то, как напряжены ее руки на краю стола, мешает пропустить эту фразу мимо ушей.
– Ну и хрен с ним, – сказала она, и по щекам ее потекли слезы. Отрешенный взгляд ее по‐прежнему был направлен вперед.
Другой эпизод: она играет на лужайке с дочкой, поливая ее струйками воды из пластикового шланга.
– Смотри, чтоб она не простыла, – говорю я с террасы.
Мэрайя смотрит на меня, опускает шланг и отходит к бассейну. Потом поворачивается и смотрит на девочку.
– Твой отец хочет тебе что‐то сказать, – говорит она. Голос ее абсолютно ничего не выражает.
После смерти Бизи я какое‐то время проигрывал эти и похожие сцены в голове много раз, выстраивал их, будто кадры для съемки, пытаясь упорядочить, найти закономерность. Но не нашел. Могу сказать только одно: после череды подобных сцен я осознал отсутствие перспективы сближения с Мэрайей.
1
Весь первый жаркий осенний месяц после того лета, когда она ушла от Картера (когда Картер ушел от нее, когда съехал из их дома в Беверли-Хиллз), Мэрайя колесила по автостраде. Каждое утро она одевалась с таким энтузиазмом, какого не чувствовала давно: хлопковая юбка, футболка, сандалии, которые можно быстро скинуть, когда захочется получше чувствовать педали; делала она все очень быстро: пару раз проведет расческой по волосам и соберет их в хвост – крайне важно в десять часов утра уже быть на автостраде, ведь медлить – значит подвергать себя неимоверной опасности. Не где‐то на Голливудском бульваре, не по дороге к автостраде, а именно на ней. Иначе она теряла ритм дня, его сбивчивый навязанный темп. Оказавшись на автостраде и выехав на скоростную полосу, она включала радио на полную громкость и просто ехала. Она ехала из Сан-Диего до Харбора, из Харбора до Голливуда, из Голливуда до Голден-Стейт, по Санта-Монике и Санта-Ане, по Пасадене и Вентуре. Она плыла по дороге, словно лоцман по реке, с каждым днем чутче прислушиваясь к ее течению, была внимательнее к ее поворотам, и, как лоцман в миг перед тем, как уснуть, чувствует покачивание лодки, так и Мэрайе ночью в тишине Беверли-Хиллз чудились пролетающие над головой на скорости сто десять километров в час огромные знаки: “Нормандия ¼”, “Вермонт ¾”, “Харбор Фай 1”.
Снова и снова она возвращалась к сложному участку южнее развязки, где, для того чтобы выехать из Голливуда в Харбор, нужно было пересечь по диагонали четыре полосы. И когда у нее наконец получилось проделать это, ни разу не затормозив и не сбившись с ритма радио, она пришла в восторг и той ночью спала без сновидений. В то время она ночевала не в доме, а у бассейна, в выцветшем ротанговом шезлонге, который остался от прошлого арендатора. Розетка для телефона там была, а укрывалась она пляжными полотенцами. Полотенца были важным пунктом. Ее тревожило чувство, что ночевки в шезлонге можно расценить как признаки чего‐то (что конкретно ее пугало, она не знала, но это было связано с пустыми консервными банками в раковине и бутылками из‐под вермута в мусорном ведре – неряшливость, доведенная до точки невозврата), она твердила себе, что ночует в шезлонге до тех пор, пока спать под полотенцами не станет холодно, пока не спадет жара, пока леса не перестанут гореть, она спит на улице, потому что в спальне чересчур жарко, потому что там нечем дышать, потому что ветки пальм бьются о стекла и некому будить ее по утрам. Она укрывалась пляжными полотенцами – значит, она тут временно. На улице она не беспокоилась, что не проснется, на улице она могла спать спокойно. А высыпаться надо было обязательно: к десяти утра она должна быть на автостраде.
Иногда автострада кончалась на складе металлолома в Сан-Педро, или на главной улице Палпдейла, или вообще непонятно где – идеально ровный раскаленный асфальт вдруг переходил в грунтовку, вдоль которой ржавели заброшенные сараи.
Когда такое случалось, Мэрайя не мешкала и ловко разворачивала машину, впервые ощущая под собой тяжесть затормозившего автомобиля, старалась не отрывать глаз от дороги, от огромных свай, от сетки рабицы, от ядовитого олеандра, от светящихся указателей – от того организма, который притуплял все ее рефлексы, поглощал все ее внимание.
Чтобы не приходилось останавливаться перекусить, она брала с собой вареные яйца. Она могла почисть и съесть их на скорости семьдесят миль в час (разбить скорлупу о руль, никакой соли, от нее отеки; что бы ни случилось, она заботилась о фигуре) и запить кока-колой, которую она покупала на заправках. Она стояла на горячем асфальте, пила колу из бутылки, а затем ставила ее обратно на стойку (она старалась, чтобы работник заметил этот жест – демонстрация ответственности, никаких консервных банок из‐под сардин в раковине), а потом подходила к краю тротуара и стояла, пока солнце сушило ее влажную спину. Чтобы услышать собственный голос, она иногда заговаривала с работником заправки, просила порекомендовать фильтры для масла, спрашивала, какое давление должно быть в шинах, какой самый короткий путь до бульвара Футхилл в Уэст-Ковине. Потом она затягивала хвост потуже, споласкивала солнечные очки в питьевом фонтанчике и снова садилась за руль. Весь первый жаркий осенний месяц после того лета, когда она ушла от Картера, когда Картер ушел от нее, когда Картер съехал из их дома в Беверли-Хиллз, когда в городе был не лучший сезон, Мэрайя намотала на “корвете” семь тысяч миль.