Галина Колоскова: Кавказ. Не чужая жена

Пролог

Я стою на краю света. Мне всегда так кажется, когда поднимаюсь на этот холм. Высоко-высоко, туда, где воздух становится чистым и прозрачным, как горный ручей. Внизу, в долине, притаился наш аул, будто игрушечный, из белого камня и красной черепицы. Отсюда не слышно людских голосов, только ветер. Вечный горный ветер, шепчет мне в ухо на своём таинственном языке. Он треплет мои светло-русые волосы, за которые «Он» когда-то дал мне имя. Сырыф. Светленькая.

Я закрываю глаза, и ветер уносит меня назад. Не в больницу, где всё началось, и не к нему. Он несёт меня домой. Туда, где пахло тёплым домашним хлебом из печи и сушёными травами, которые мама развешивала пучками на белой стене. Я снова маленькая. Босиком, по нагретым за день каменным плитам двора бегу на голос матери.

– Света! Светик! Где ты?

– Я здесь, мамочка! – кричу я, забираясь на низкую ограду террасы.

Она выходит из дома, вытирая руки о фартук. В её глазах, таких же зелёных, как мои, – бесконечная усталость и невероятно глубокая любовь. Мама родила меня поздно. Назло тем, кто думал, что пора ей готовиться нянчить внуков. Становиться бабушкой. Я стала нежданным чудом, после троих, уже почти взрослых сыновей. Ворчливый ласковый голос звал домой так, как умела только она.

– Опять как коза по скалам скачешь? Слезай немедленно, пора ужинать.

Я спрыгиваю, грациозно, как кошка. Мне нравится ощущение полёта, лёгкости в теле. Делаю несколько незамысловатых па. Душа рвётся петь от окружающей меня красоты. Руки плавно обнимают воздух. Представляю себя на огромной сцене в красивой пачке балерины. Белым лебедем, что видела по телевизору.

– Мама, а можно я сегодня спою? После ужина? Для всех?

Она вздыхает, гладит меня по голове.

– Опять за своё? Доченька, ну, когда ты угомонишься? Пение, танцы… Это не для наших женщин. Скоро замуж начнут звать, надо быть скромной.

– Фу-у-у…– фырчу недовольно при слове «муж». Папа обещал, что не станет отдавать меня против воли.

В доме пахнет бараниной с черносливом и корицей. Отец и братья уже сидят за низким столом. Серьёзные, породистые лица мужчин, смягчаются при моем появлении. Я – всеобщая слабость. Их маленькое солнце. Отец молча кладёт на мою тарелку самый лучший кусок. Забираю и ухожу на свою половину. Чувствую его любовь, суровую и безграничную, как эти горы.

На небе зажигаются первые, самые яркие звёзды, я не выдерживаю. В гостиной, где на стенах висят старые ковры, беру мамин шёлковый платок, цвета спелого граната. Он пахнет её духами.

– Папа, смотри! – говорю я, и моё тело само начинает двигаться в такт музыке, что звучит в моей голове. Напеваю индийскую мелодию, что слышала по телевизору.

– Джимми-Джимми, ача-ача…

Платок в моих руках становится то крылом птицы, то волной, то покрывалом невесты. Я кружусь и пою. Братья перестают говорить, смотрят на меня. Сначала с удивлением, потом с восхищением. Отец хлопает в ладоши, улыбается редкой, солнечной улыбкой. Мама стоит в дверях, и на её лице – гордость и тревога.

Чувствую, как во мне зажигается огонёк счастья, свободы, полёта. Я – движение, звук, жизнь! Летаю по сцене под восхищёнными взглядами.

Вдруг музыка обрывается. Не в моей голове, а в комнате. Отец перестаёт хлопать. Его лицо становится строгим, каменным.

– Хватит, Света, – говорит он тихо, но так, что слова падают тяжёлыми камнями.

Я замираю. Платок выскальзывает из пальцев и бесшумно сползает на ковёр.

– Но, папа… я…

–Я сказал, хватит. Нельзя. Это не для чужих глаз. Позор.

Тяжёлое слово «позор» зависает в воздухе. Давит на душу. Сцена со зрителями в голове девочки-фантазёрки становится таящей дымкой. Огонёк внутри меня гаснет. Стыдливо опускаю голову, поднимаю платок и молча уношу его маме. Она предупреждала, а я не послушала. Мама всегда права…

Больше я не танцую перед семьёй.

Тогда я думала, что это и есть самый большой стыд и самая большая боль – запрет открывать то, что составляет твою душу. Не подозревала, что настоящий позор пахнет не упрёками отца. Он отдаёт сладковатым запахом больничного антисептика в кабинете мужчины, который клянётся тебе в любви. Что настоящая боль способна не просто погасить огонёк, а превратить в пепел сердце, разбитое на тысячи мелких осколков.

Он называл меня Сырыф. Светленькая. И сейчас, чувствуя на щеке ладонь ветра, я понимаю – он был прав. Я и есть свет.

Это моя история. История падения, горького пепла и возрождения, подобного весне в горах. Когда талый снег обнажает не грязь, а молодую, сочную траву, полную сил, чтобы тянуться к небу…

Глава 1.

Я лежу на жёсткой больничной койке и смотрю в окно. За стеклом – серый городской пейзаж. Дождь. Он стекает по стеклу мутными слезами. Где-то там, далеко, за пеленой дождя и многоэтажек, стоят мои горы. Я знаю, что они есть. Я чувствую их дыхание. Но сейчас смотрю не на них. Я вижу в отражении холодного стекла бледное худенькое лицо.

Я в палате одна. Тишину нарушает мерный стук капель по подоконнику и отдалённые шаги в коридоре. Мне скучно. Мне одиноко. В кармане лежит «смс» от мамы: «Держись, дочка. Всё наладится». Я хочу верить. Но внутри меня всё ноет от тоски и неопределённости.

Дверь открывается с тихим скрипом. В палату входит санитарка, а за ней – женщина с небольшой спортивной сумкой в руках. Санитарка кивает на свободную койку напротив.

– Вот ваше место, Марина Олеговна. Располагайтесь. Доктор скоро подойдёт.

Женщина благодарит её тихим голосом. Ставит сумку и медленно осматривает палату. Её взгляд скользит по стенам, по столу, по моей кровати. Он останавливается на мне. Я невольно улыбаюсь. Смущаюсь. Отвожу глаза.

– Здравствуйте, – голос приятный, немножко хрипловатый. – Будем соседями.

– Здравствуйте, – отвечаю я. – Меня Светлана зовут.

– А я Марина. Очень приятно.

Она подходит к своей кровати, садится на край. Движения плавные, усталые. Она смотрит на подоконник, где стоит маленький кактус, который я принесла из дома, чтобы скрасить больничный быт.

– Цветочек ваш? Милый.

– Спасает от тоски, – улыбаюсь я.

– А что с вами? Если не секрет, конечно.

– Аппендицит. Прооперировали неделю назад. Теперь вот лежу, восстанавливаюсь. А вы?

– Да так… операцию предлагают. Но нужно сначала провериться. А вы одна здесь? Родные не навещают?

Вопрос простой, но он задевает меня за живое. По телу разливается тёплое чувство благодарности за простое человеческое участие.

– Родные далеко. В ауле. А здесь я одна. Учусь в медицинском колледже.

– О! Медсестрой будете? – её лицо оживляется. – Хорошая профессия. Всегда востребованная.

– Надеюсь. А кем работаете вы?

– Я? – она задумывается на секунду. – Книги пишу. Вернее, пытаюсь писать. Истории собираю. Жизненные.

Мне сразу становится интересно. Книги! Для меня, выросшей в строгости, где главное – работа и дом, писательница кажется существом из другого мира.

– Правда? И о чём вы пишете?

– О людях. О женщинах. О нашей, женской доле. Она и горькая, и сладкая одновременно.

Мы разговариваем ещё немного. Про погоду. Про больничную еду. Про то, как скучно лежать без дела. Постепенно тревожное чувство отступает. Тает под тёплым, внимательным взглядом этой женщины. Она рассказывает смешной случай из своей жизни, и я смеюсь. По-настоящему. Впервые за несколько дней.

Вечером, когда в палате включают тусклый ночник и за окном темнеет, я ощущаю прилив странной энергии. Тоска по дому, по горам, по простору вдруг выливается в одно желание. Я встаю с койки, подхожу к своей тумбочке и достаю оттуда лёгкий шёлковый платок. Он пахнет домом. Травой и солнцем.

– Что это? – спрашивает Марина. Она уже лежит под одеялом, читает книгу.

– Я… я иногда танцую. Только тихо. Чтобы никто не видел.

– Танцуйте, танцуйте! – она откладывает книгу, серые глаза загораются любопытством. – Мне интересно посмотреть. Но вы сможете? Вам не будет больно?

Больно? Да я готова терпеть любую боль, лишь бы увидеть восторг в глазах того, для кого я пою и танцую. Я смущаюсь. Во мне борются два чувства. Старый страх, голос отца: «Нельзя! Позор!». И новое, робкое желание поделиться красотой движений и голоса. Я готова терпеть любую боль, лишь бы увидеть восторг в глазах того, для кого пою и танцую.

– Я не умею… не профессионально.

– Красиво двигаться – дано не каждому. Не стесняйтесь.

Я включаю на телефоне музыку. Тихо-тихо. Звучат первые такты индийской мелодии. Знакомой, любимой. «Джимми-Джимми… ача-ача…». Подпеваю, закрыв глаза. Платок в моих руках оживает. Становится продолжением меня. Легким, воздушным. Забываю о больничной палате. О сером городе за окном. Я снова в родных горах. Слышу шум ветра, чувствую тепло солнца на коже.

Я танцую. Осторожно кружусь. Платок взлетает и опускается, рисуя в воздухе волшебные узоры. Чувствую музыку каждой клеточкой тела. Она течёт по венам вместо крови. Это мой тайный мир. Мой побег из реальности. В нем нет боли, нет одиночества, нет запретов. Есть только я и танец.

Мелодия заканчивается. Я останавливаюсь, кладу ладонь на шов. Тяжело дышу. Открываю глаза. И вижу лицо Марины. На нем нет улыбки. Там – восхищение. И глубокая, тихая грусть.

– Светлана… – произносит она тихо, почти шёпотом. – Это божественно. У вас дар. Вам нужно учиться профессионально и выходить на сцену!

Её слова падают в душу тёплыми летними каплями. Они смывают остатки смущения. Смотрю в глаза соседки с надеждой.

– Вы правда так думаете?

– Я считаю, что человек, который так танцует, может всё преодолеть. В вас столько силы… столько света. Не прячьте это. Никогда не прячьте.

Я подхожу к своей кровати, осторожно сажусь. Руки слегка дрожат. Но это дрожь не от страха, а от освобождения. Я поделилась самой заветной тайной. И меня не осудили. Меня поняли.

– Родители запрещают, – шепчу я, глядя на свои руки. – Говорят, позор.

– Позор – предавать себя, – твёрдо отвечает Марина. – А быть собой – мужество. Запомните это.

Мы молча сидим в полумраке палаты. За окном по-прежнему моросит дождь. Но внутри у меня стало светло. Предчувствие, что я познакомилась с женщиной, что станет мне подругой. Я сделала первый шаг из собственной тюрьмы страха. Я показала свой танец. И мир не рухнул. Он стал немного красивее.

Глава 2

Я закрываю глаза после разговора с Мариной, и больничная палата растворяется. Вместо скрипа дверей и запаха антисептика чувствую тепло. Яркое, палящее солнце моего детства. Оно разливается по коже медовой тяжестью. Я вижу его – наш аул, раскинувшийся по склону горы, как гнездо орла.

Несуществующий аромат щекочет ноздри. Его невозможно забыть. Пахнет нагретой за день каменистой землёй, сухой полынью и дымком очагов. Где-то далеко кричит ослик. Его голос, такой же громкий и упрямый, как он сам, разносится по ущелью. Я маленькая. Я сижу на деревянном крыльце нашего дома. Смотрю, как солнце медленно скатывается за вершины гор, окрашивая снега на высоких верхушках в розовый цвет.

– Света! А ну, домой! – раздаётся голос матери из-за двери. – Ужинать пора! Но сначала умойся, вся в пыли!

– Я уже, мам! – кричу в ответ, но не двигаюсь с места. Мне жаль прощаться с этим вечером.

Из-за угла выходит старший брат, Руслан. Большой, серьёзный. В руках пучок свежей кинзы. Он смотрит на меня, на мои босые ноги, перепачканные в пыли.

– И много ты наловила рыбы тут, на крыльце? – спрашивает, в глазах искрятся смешинки.

– А я не рыбу ловлю! Я солнце ловлю! – отвечаю с серьёзным видом.

Он смеётся глубоким, грудным смехом. Подхватывает меня на руки, как пёрышко, хотя я уже не такая и маленькая.

– Ну, раз ты солнце поймала, неси его в дом, освети нам ужин.