Он заносит меня через порог. Порог в нашем доме – не просто доска. Это граница. Снаружи – ветер, горы, свобода. Внутри – уют, запах еды и безопасность.

В доме пахнет хычинами и парным молоком. Мама хлопочет у печи. Лицо, с морщинками у глаз и в уголках губ, похоже на доброе спелое яблоко. Она поворачивается к нам.

– Опять её, грязную, в дом несёшь? – ворчит она беззлобно. – Совсем избаловали вы сестру, Руслан.

– А кого ещё баловать? – брат опускает меня на табурет. – Она у нас одна, золотая.

Он говорит это, и я чувствую, как от его слов в груди разливается тепло. Я – подарок всевышнего для родителей. У них уже было трое взрослых сыновей, когда я родилась. Мне часто рассказывают эту историю.

Как-то вечером, мы сидим все вместе. Отец курит трубку у камина. Я пристраиваюсь у его ног на мягком ковре.

– Пап, а правда, ты хотел ещё одну дочку? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня поверх очков. Тёмные, как спелые сливы глаза, смягчаются.

– Хотел ли? Не знаю. Не думал уже. Но когда твоя мама сказала… я испугался. Мне было уже за пятьдесят. А сыновья почти взрослые. Но когда ты родилась… маленькая, светлая, с зелёными глазами, в маму… – он проводит ладонью по моей голове. – Ты была как лучик солнца в самый пасмурный день. Я, твои братья – мы смотрели на тебя и не верили своему счастью.

Мама, услышав о чём мы говорим, подходит и ставит на стол блюдо с горячими пирожками.

– Не смущай ребёнка. Ешь.

Но я вижу, как она украдкой улыбается. Знаю, что я – их общая радость. Мне разрешено больше, чем другим детям в ауле. Меня реже ругают. Чаще балуют. Братья… мои суровые, сильные братья, могут быть строгими со всеми, но со мной они всегда становятся мягкими.

Помню, как однажды средний брат, Ахмед, учил меня ездить на лошади. Я упала. Расцарапала коленку. Заревела.

– Ну, что ты плачешь? – говорил он, поднимая меня. Голос был строгим, но руки нежными. – Джигиты не плачут. Ты же у нас джигит в юбке. Сейчас всё пройдёт!

Он отнёс меня к ручью, промыл ранку холодной водой. А потом проскакал со мной по всей окрестности, пока я не засмеялась от восторга.

Но была в этой любви и другая сторона. Строгая. Неоспоримая. Как каменная стена.

Мне было лет десять. В гости ко мне пришла подруга из соседнего дома. Мы играли в моей комнате. И я начала ей петь. Песню, которую сама сочинила. Про горы и орла.

Вдруг дверь открылась. На пороге стоял отец. Суровое лицо было тёмным.

– Света. Выйди.

Я с испугом смотрела в рассерженное лицо. Подруга быстро сбежала. Отец повёл за собой в большую комнату.

– Ты что делаешь? – спросил он тихо. Слишком тихо. – Сегодня учитель разговаривала с мамой. Ты танцевала на сцене?

– Я… пела… – прошептала я. – На празднике.

– Песню? При посторонних людях? Ты знаешь, что этого делать нельзя? Где твой стыд? Тебя посчитают распутной!

Я не понимала. Почему стыд? Когда я стала распутной? Это же красиво.

– Но, папа… я хорошо… – попыталась я возразить. Он не дал мне договорить.

– Хорошо – это помогать матери! Хорошо – это готовиться быть хорошей женой! А петь и танцевать при чужих – удел других женщин! Не наших! Поняла меня?

Его слова резали, как нож. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы подступили к горлу.

Он увидел насколько мне страшно, и взгляд тёмных глаз смягчился. Тяжёлая рука легла на плечо.

– Доченька я говорю не из вредности, а для твоего блага. Наш род – уважаемый род. О нас не должны говорить плохо. А станут, если девушки нашей семьи будут вести себя как цыганки. Ты должна быть скромной. Как цветок, что растёт в тишине, у скал. Его красоту видят только горные орлы. Понимаешь?

Я не понимала. Но кивала. Я поняла главное – отец не в первый раз запрещает мне петь. Мои песни и танцы несут в себе что-то очень плохое, какой-то «позор». Огонёк внутри меня, что ярко горел с рождения, сжался до маленькой искорки. Его спрятали под толстым слоем страха и запретов.

Но полностью убить не смогли. Иногда, когда оставалась одна в доме, я подходила к большому зеркалу в родительской спальне. Брала мамин длинный шёлковый платок. Включала тихонько музыку и танцевала для своего отражения. Для девочки в зеркале, которой можно всё.

Однажды меня за этим занятием застала мама. Я замерла в ужасе, ожидая крика. Она не кричала. Но посмотрела на меня с такой бесконечной грустью, что от этого было ещё больнее.

– Ты очень красиво танцуешь, дочка, – шептала она, глядя в полные слёз глаза любимой дочери. – Очень красиво. Но делай это так, чтобы никто не видел. Никто. Запомнила?

И ушла, оставив меня наедине с отражением и чувством стыда, смешавшимся с горьким осознанием: моя красота – что-то постыдное, что нужно прятать.

Два чувства – безусловная любовь моей семьи и железные запреты – сосуществовали во мне вместе. Они сформировали меня. Сделали той, кто я есть. Девушкой, жаждущей любви и признания, но до дрожи боящейся осуждения.

Я открываю глаза. Передо мной всё та же больничная стена, бледно-зелёная и безликая. Но в душе шумит горный ручей моего детства. Воздух пахнет полынью. И звучит эхо тех песен, что позволено петь в полной тишине. Я была альпийским цветком. Но тогда я ещё не знала, что скоро тишину моей души разметает буря. Имя которой – Азамат.

Глава 3

Автобус резко тормозит на многолюдной станции. Меня слегка подбрасывает на сиденье. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу и с любопытством смотрю наружу. Город. Не районный центр, куда я иногда ездила с отцом, а настоящий, большой город. Он громкий, пахнет выхлопными газами многочисленных машин и пылью. И от него веет такой свободой, что перехватывает дыхание.

Вместе с ощущением свободы приходит страх. Острый, холодный комок в горле, словно предчувствие чего-то неизбежного. Встряхиваю головой, прогоняя неприятное чувство. Что со мной может случиться? Пройду практику, получу диплом, поработаю немного до того, как выйти замуж, но будет что вспомнить потом. Мне нужен опыт, набить руку. Я смогу помогать женщинам нашего аула в мелочах, которые могут стоить им жизни.

Выхожу из автобуса, сжимая в руке бумажку с адресом. Бросаю взгляды на хорошо одетых людей. Мой чемодан кажется мне смехотворно маленьким для новой жизни. «Аул казался мне огромным, – думаю я, оглядывая бесконечные улицы. – А он был всего лишь скорлупкой». Здесь всё иное. Люди спешат, не глядя по сторонам. Машины гудят, и этот гул стоит в ушах непрерывным навязчивым фоном. Нет запаха полыни. Нет тишины, нарушаемой только криком орла. Чувствую себя совершенно потерянной.

– Света! Светлана!

Я оборачиваюсь. К автобусной остановке подбегает запыхавшаяся Марина. Моя бывшая соседка по палате. Мы продолжали общаться после больницы, и именно она предложила мне переехать к ней, снимать комнату.

– Марина Олеговна! Здравствуйте!– радуюсь, как ребёнок знакомому лицу, среди людского потока.

– Ну, я же просила называть меня просто Марина! – она смеётся, обнимая меня. Её объятия пахнут духами с нотками фруктов и свежести и домашним уютом. – Доехала хорошо? Не потерялась? Боже, как я рада тебя видеть!

От её радушия немного оттаивает внутренний лёд. Я улыбаюсь, чувствуя, как комок страха в горле понемногу рассасывается.

– Доехала… – С беспомощной улыбкой оглядываюсь по сторонам.—Только тут так… шумно.

– Привыкнешь! Иди за мной. Тут совсем близко. Я приготовила тебе комнату. Светлую, уютную. Как раз для студентки.

Мы идём по улице. Марина без умолку рассказывает о городе, о соседях, о магазинах. Я слушаю её вполуха, поглощённая новыми впечатлениями. Вот рынок, где кричат продавцы. Вот парк с чахлыми деревцами. А вот и большое кирпичное здание с табличкой «Медицинский колледж». Я врастаю ногами в асфальт.

– Это оно? – спрашиваю с тихим восхищением.

Марина останавливается рядом, с понимающей улыбкой.

– Оно самое. Ты решила помогать людям, правда?

Я киваю, не в силах оторвать глаз от здания. Воспоминания накатывают волной. Наша сельская амбулатория. Пожилой фельдшер дядя Заур, который лечил всех в округе. Как-то раз я пришла к нему с разбитой коленкой. Он обрабатывал рану, а я, заворожённая, смотрела на его уверенные, спокойные руки.

– Не больно? – спросил он, завязывая бинт.

– Немножко.

– Зато теперь будешь знать, что прыгать с обрыва, пусть и маленького, не стоит, – усмехнулся он. – Но ты молодец, стерпела. Не боишься вида крови. Из тебя могла бы выйти хорошая медсестра. Руки золотые, да сердце доброе – главные инструменты медика.

Тогда эти слова прозвучали как шутка. Но они засели глубоко в моем сердце. Помогать людям. Быть нужной. Делать что-то важное своими руками. Не просто быть чьей-то дочерью, чьей-то женой. А стать медсестрой Светланой.

Дома у Марины меня ждёт разговор с отцом по телефону. Его голос в трубке звучит глухо и далеко.

– Ну что, дочка, устроилась?

– Да, папа. Всё хорошо. Колледж увидела. Он очень большой.

– Учись хорошо. Не подводи нас. Помни, кто ты. И… будь осторожна!—Он тактично предупреждает: – Город – не аул. Там люди… разные. Могут обидеть.

– Я помню, папа. Не волнуйся, пожалуйста.

Я слышала, как он передаёт трубку матери. Родной голос звучит озабоченно.

– Светик, ты поела? Тебе комнату показали? Не холодно там?– обычные вопросы озабоченной родительницы.

– Мам, всё прекрасно. Комната отличная. Марина очень добрая.

– Слушайся её. Она по-городскому живёт, всё знает. И… Света… – она понизила голос до шёпота. – Ты там… ну… свои песни-пляски… придержи. Ладно? Чтобы люди чего плохого не подумали.

Словно ножом по незаживающей ране. Сцена для меня – запретная мечта. Отвечаю, и в горле снова першит от обиды.

– Мама, я приехала учиться, а не танцевать.

– Я знаю, дочка, знаю. Ну, будь здоровой. Звони.

Кладу трубку и долго сижу, упираясь взглядом в стену. Их забота как тёплое, но тяжёлое одеяло. Оно согревает, но и не даёт дышать полной грудью. «Помни, кто ты». А кто я? Дочь своего отца? Или всё-таки я – это лично я?

Первые дни в колледже становятся для меня испытанием. Всё новое, пугающее. Лекции, на которых боюсь пропустить слово. Строгая преподавательница по анатомии, смотрит на нас поверх очков, как на подопытных кроликов. И городские однокурсницы. Они уверенные в себе, говорят быстро, смеются громко. Обсуждают фильмы и кафе, о которых я не имею ни малейшего представления.

На одной из первых практик нас ведут в процедурный кабинет. Преподаватель, женщина с усталым лицом и добрыми глазами, показывает, как правильно делать укол.

– Главное – не бояться, – говорит она, ловко вводя иглу в муляж. – Пациент чувствует ваш страх. Если вы уверены – ему не больно. Ваши руки должны стать продолжением ваших мыслей. Твёрдыми и нежными одновременно.

Она вызывает меня первой.

– Светлана, попробуй.

Подхожу. Беру шприц. Руки дрожат. Вспоминаю слова дяди Заура: «Руки золотые». Мои в этот момент стали деревянными от страха.

– Дыши, – тихо говорит преподавательница. – Ты же из горных мест? У вас воздух чище. Вот и дыши им сейчас. Представь, что ты там.

Закрываю на секунду глаза. Представляю вершины гор, лёгкий ветер. Делаю глубокий вдох. И происходит чудо – дрожь исчезает. Я уверенно, как учили, делаю укол. Чисто, точно.

– Молодец! – преподавательница одобрительно кивает. – Вижу, у тебя потенциал. У горских девушек обычно руки твёрдые и сердце чуткое. Работать будешь отлично.

Её слова льются бальзамом на душу. Потенциал. Во мне увидели потенциал! Не в чьей-то дочери, а во мне лично.

Вечером этого дня сижу у себя в комнате, готовлюсь к занятиям. Осторожный стук в дверь.

– Свет, можно к тебе? – спрашивает Марина.

– Конечно!

Она входит, держа в руках две чашки чая. Маячок «света», как всегда приветливо улыбается.

– Ну как первый день? Не растерялась?

Я вздыхаю, откладывая учебник.