Медленно, тяжело, опираясь на винтовку, как на костыль, – его старые ноги давно уже отказывались служить так, как раньше. Он подошёл к спецназовцу и протянул ему свою винтовку.

– На, сынок. Забирай. Устал я от неё. Тяжёлая, зараза, да и толку от неё, там всего–то два патрона осталось… – Он просто махнул рукой.

Спецназовец принял оружие.

За дедом потянулись и другие. Как ручейки, сливающиеся в реку.

Зина вышла на открытое место, подняв руки, – без оружия, но демонстрируя, что не представляет угрозы. Её медицинская сумка по-прежнему висела на плече; она не расставалась с ней даже теперь. Парень моего возраста положил пистолет на пол и толкнул его ногой в сторону спецназовцев – жест был почти небрежным. Рабочие выходили один за другим, складывая трофейное и самодельное оружие в растущую кучу. Некоторые – молча, с каменными лицами. Другие – с явным облегчением. Третьи – чуть ли не со слезами на глазах.

Даже каторжане начали сдаваться. Они бросали оружие с демонстративной небрежностью, сплёвывали, матерились вполголоса – привычка, которую не выбьешь никакими обстоятельствами, – но всё-таки сдавались. Волконского они уважали и боялись.

Из-за импровизированных укрытий начали выходить оставшиеся повстанцы.

Те, кто до сих пор прятался за контейнерами и переборками. И кто вёл огонь по спецназу до последнего. Самые отчаянные – человек восемь, с глазами загнанных волков, которым некуда больше бежать. Они выходили медленно, настороженно, готовые в любую секунду снова нырнуть в укрытие. Их пальцы всё ещё лежали на спусковых крючках. Но они выходили один за другим, из темноты на свет.

Я почувствовал облегчение. Неужели всё закончилось. Наконец-то.

Волконский стоял рядом со мной, и впервые за всё время нашего знакомства на его лице было выражение, которое я мог бы назвать покоем. Покой человека, который сделал всё, что мог, и теперь готов принять любые последствия.

Он повернулся к Ледогорову.

Полковник всё это время оставался на коленях, даже не пытаясь подняться. Он смотрел на происходящее остекленевшим взглядом – как человек, наблюдающий за собственным кошмаром со стороны.

– Игорь.

Голос Волконского стал почти мягким. Он протянул полковнику руку, которую минуту назад пожал я. Ту руку, которая могла бы нанести смертельный удар, но вместо этого предлагала помощь.

– Вставай.

Ледогоров медленно поднял глаза. В них было что-то тёмное, глубокое и опасное – как омут, затягивающий неосторожного путника.

– Давай, – продолжал Волконский, и в его голосе зазвучала нотка почти отеческого терпения. – Поднимайся. Война закончилась. И наша с тобой старая ссора – тоже. Пора её похоронить. Я знаю, о чём говорю. Я тащил её десять лет.

Ледогоров даже не пошевелился.

Его лицо оставалось неподвижным – застывшая маска, за которой происходило что-то страшное, необратимое. Я видел, как дёргается мускул на его щеке – мелко, нервно, словно под кожей билась заключённая в ловушку птица. Видел, как пульсирует жилка на виске – быстро, лихорадочно, отсчитывая секунды до какого-то внутреннего взрыва.

И тогда я понял по его глазам – по тому, как они на долю секунды скользнули в сторону, к его офицерам, стоявшим поодаль в своих бронескафах. По едва заметному движению головы – не кивок даже, а тень кивка, призрак движения, который мог заметить только тот, кто ждал.

А я ждал. Сам не знаю почему, но ждал.

Ледогоров не мог смириться с поражением. А главное, не мог позволить своему кровному врагу избежать возмездия – снова попав в тюрьму и на суд. Потому что тогда это будет не его месть. Тогда система – безликая, равнодушная – отнимет у него единственное, ради чего он жил последние годы.

– Волконский!

Крик вырвался из моего горла раньше, чем я успел осознать, что кричу. Раньше, чем успел подумать. Чистый инстинкт – тот самый инстинкт, который спас мне жизнь на Новгороде-4 и который теперь отчаянно пытался спасти чужие.

Но было слишком поздно.

Офицеры Ледогорова – трое или четверо, я не успел сосчитать – уже поднимали оружие. Их движения были синхронными, отточенными, как у марионеток, управляемых одной рукой. Они поняли безмолвный приказ своего командира – потому что были обучены понимать его с полуслова. Потому что были верны ему до конца, до последней капли крови.

Стволы винтовок разворачивались к толпе – к мятежникам, которые только что сложили оружие. К рабочим, которые поверили и которые сдавались. Которые в данную секунду были беззащитны.

– Огонь! – голос одного из офицеров разрезал тишину ангара. Голос, лишённый эмоций, лишённый колебаний.

– Продолжить операцию! – вторил ему другой, обращаясь к своим подчиненным. – Огонь на поражение!

Мир вокруг меня замедлился до невыносимой скорости.

Я видел, как Волконский разворачивается – слишком медленно, слишком поздно, с пустыми руками, которые уже не держали оружия. Видел, как расширяются глаза деда Бати, как открывается его рот в беззвучном крике. Видел, как Зина инстинктивно прикрывает руками голову – бессмысленный жест, который не спасёт от пуль. Видел, как каторжане, только что вышедшие из укрытий с поднятыми руками, понимают – с ужасающей, кристальной ясностью – что их сейчас уничтожат.

Ледогоров по-прежнему стоял на коленях посреди ангара. И на его губах играла улыбка.

Первые выстрелы разорвали воздух – оглушительные, ослепительные и несущие смерть…

Глава 2

Грохот выстрелов слился в единый оглушающий рёв, от которого заложило уши и затряслась грудная клетка. И сквозь этот рёв – крики. Десятки криков, сливающихся в один нечеловеческий вопль ужаса, боли и отчаяния.

Рядом со мной упал человек. Рабочий, что минуту назад сложил оружие, поверив нашим словам. Он рухнул лицом вниз, и на его спине расплывалось тёмное пятно. Он даже не успел закричать.

Я бросился на пол, повинуясь инстинкту, который уже спасал мне жизнь на Новгороде-4. Очередь прошла над моей головой так близко, что ещё сантиметр – и мои мозги украсили бы переборку.

Вокруг творился ад. Спецназовцы Ледогорова двигались сквозь толпу с пугающей эффективностью – как волки сквозь стадо овец, которые сами пришли на бойню. Они не целились – в этом не было необходимости. Они просто стреляли в массу безоружных людей, и каждый выстрел находил жертву. Штурмовые винтовки грохотали, вспыхивали плазменные штыки, приклады с хрустом опускались на головы и спины несчастных.

Дед Батя – я увидел его краем глаза – попытался бежать. Старик, который минуту назад сдал своё оружие со словами «устал я от неё», теперь ковылял к ближайшему выходу, отчаянно загребая ногами. Спецназовец нагнал его в три шага, и приклад винтовки обрушился на затылок старика. Дед упал и больше не двигался.

Зина что-то кричала – я не слышал слов сквозь грохот выстрелов, но видел, как она бросилась к раненому, который корчился на полу. Она успела сделать два шага, прежде чем боец в «Ратнике» сбил её с ног ударом бронированного локтя. Женщина отлетела к переборке и осталась лежать.

Парень – тот самый, из столовой – рванулся к куче сложенного оружия. Безумный, самоубийственный рывок через открытое пространство, под перекрёстным огнём. Он почти добежал и коснулся пальцами приклада ближайшей винтовки. А потом сразу три пули ударили ему в грудь одновременно, и его тело отбросило назад, на ту самую кучу оружия, до которой он так и не дотянулся.

Каторжане – те, что минуту назад сдавались с тихими ругательствами и демонстративным презрением – теперь умирали с тем же матом на губах. Некоторые пытались сопротивляться голыми руками, бросаясь на спецназовцев с яростью обречённых. Бронескафы штрумовиков превращали эти попытки в жалкое зрелище: кулаки разбивались о бронепластины, тела отлетали от ударов усиленных сервоприводами конечностей. Другие пытались бежать – к выходам, к укрытиям, куда угодно, лишь бы прочь от этой бойни. Некоторым это даже удавалось: я видел, как пара десятков человек нырнули в дверной проём и исчезли в глубине комплекса.

Волконский. Он конечно же не бежал и не пытался спасти свою жизнь. Ближайший спецназовец даже не успел понять, что происходит. Волконский оказался рядом с ним в два шага – плавно, быстро, с особой грацией. Его рука нырнула под визор полуоткрытого шлема, нащупала горло и сжала. Сдавленных хрип бойца потонул в грохоте выстрелов, но я его услышал – или, может быть, представил, что услышал.

Спецназовец упал, и Волконский подхватил его винтовку ещё до того, как тело коснулось пола.

Двое других бойцов развернулись к нему одновременно. Они были в «Ратниках», он – в рабочем комбинезоне. Они были вооружены, он – только что подобранной винтовкой. Они были моложе, сильнее и быстрее. У них было всё, у него – ничего, кроме десятилетий опыта и абсолютного безразличия к собственной смерти.

Волконский начал с ними танец.

Я видел много боёв в своей жизни – не так много, как хотелось бы думать, в основном на экране, но достаточно, чтобы отличить хорошего бойца от отличного. Волконский был чем-то за пределами этих категорий. Он снова двигался так, словно знал наперёд, куда полетит каждая пуля, куда опустится каждый удар. Приклад винтовки встретил бронированный кулак первого спецназовца, отведя удар в сторону, а штык-нож, который Волконский активировал одним движением большого пальца – нашёл щель в бронескафе под мышкой. Боец взвыл и отшатнулся, хватаясь за рану.

Второй атаковал сверху – классический удар прикладом, рассчитанный на то, чтобы проломить череп. Волконский нырнул, пропуская удар над головой, и его собственный приклад врезался в колено противника – туда, где сочленение бронескафа было наиболее уязвимым. Хруст металла и крик боли слились воедино.

Но Волконский был один, а их было двое. И даже раненые, даже на одной ноге, спецназовцы оставались опасными противниками. Первый, зажимая рану подмышкой, всё ещё держал винтовку. Второй, припав на повреждённую ногу, выхватил пистолет.

У этих двоих не было шансов. Но… Тут появился Ледогоров.

Полковник вскочил на ноги – когда именно, я не заметил – и теперь буквально вырос в нескольких метрах позади Волконского. Его правая рука вновь сжимала плазменную саблю – ту самую, которую Волконский выбил у него в поединке, но которую кто-то из бойцов, видимо, вернул своему командиру.

– Сзади! – я заорал так громко, как только мог, но мой голос потонул в грохоте выстрелов.

Или, может быть, Волконский его услышал, но не успел среагировать. Или не захотел – потому что повернуться назад означало подставить спину двум спецназовцам. А возможно, потому что он знал, что это конец, и просто принял его с достоинством, которое было ему свойственно.

Через секунду плазменная сабля прошла лезвием вдоль всей его спины.

Волконский вскрикнул и дёрнулся – всем телом, как человек, которого ударило током. Винтовка тут же выпала из его рук, а колени подогнулись. Он медленно, почти плавно, словно в замедленной съёмке, упал лицом вниз, раскинув руки.

Ледогоров победно возвышался над ним, всё ещё держа саблю. На его губах играла улыбка – та самая, которую я видел секунду назад, когда он отдавал приказ открыть огонь. Улыбка человека, который наконец-то получил то, чего жаждал.

Я не помню, как преодолел расстояние между нами. Не помню, как вскочил на ноги и бросился, как увернулся от штыка одного из штурмовиков, который прошел в сантиметре от моего плеча. Всё это было где-то на периферии сознания, за пределами того, что я мог контролировать. Я просто двигался – на чистом адреналине и чистой ярости, на желании сделать этому человеку максимально больно.

Полковник увидел меня в последний момент. Он попытался развернуться, поднять саблю для защиты – но я уже был слишком близко. Мой кулак врезался ему в лицо прежде, чем он успел завершить движение.