Удар получился надо сказать хороший. Нет, даже не хороший, а великолепный. Витаминные восстановительные комплексы и неделя тренировок на Новгороде-4, а ещё настоящая ненависть – всё это вложилось в один удар, который пришёлся точно в переносицу полковника Ледогорова.

Хруст ломающегося хряща был громким даже на фоне непрекращающейся стрельбы.

Сабля вылетела из его руки – я выбил её вторым ударом, даже не думая о том, что делаю. Ледогоров отшатнулся, хватаясь за лицо, и между его пальцами потекла ярко-красная кровь.

Я на радостях замахнулся было снова, готовый бить до тех пор, пока от этого лица не останется кровавое месиво, – и тут что-то тяжёлое ударило меня сзади.

Походу, приклад винтовки. Должно быть, один из тех спецназовцев, которых ранил Волконский. Или кто-то другой – в этом хаосе было уже невозможно разобрать, кто есть кто, меня успокоил. Боль вспыхнула в затылке – яркая, ослепительная, – а потом мир вокруг меня мгновенно потемнел и исчез…

Сознание возвращалось неохотно, словно не желая показывать мне то, что ждало по ту сторону темноты. Сначала появились звуки. Приглушённые голоса, лязг металла, чьё-то тяжёлое дыхание. Потом пришли запахи. Гарь, кровь, пот. Знакомая комбинация, от которой к горлу подкатывала тошнота. Или может это от того, что меня выключили?

И наконец подоспела боль. Тупая, пульсирующая боль в затылке, которая отзывалась в висках. Я медленно открыл глаза.

Ангар выглядел как место, где недавно побывала смерть – и задержалась надолго. Повсюду лежали тела: вповалку, друг на друге, в тех позах, в которых их застала гибель. Рабочие в своих оранжевых, а теперь еще и с тёмно-красными пятнами комбинезонах, каторжане с татуировками, те самые люди, которые несколько минут назад – сколько был в отключке, я не знал, – сложили оружие. Теперь все они были мертвы.

Я попытался пошевелиться и обнаружил, что мои руки крепко связаны за спиной. Пластиковые стяжки, судя по ощущениям – дешёвое стандартное средство фиксации, которое используют все силовые структуры Российской Империи. Ноги тоже связаны, хотя и не так туго.

Рядом со мной лежали другие пленники. Я насчитал примерно около дюжины человек – те немногие, кого спецназовцы по какой-то причине решили оставить в живых. Зина слава Богу была здесь, правда с багровым синяком на скуле и закрытыми глазами, но грудь её поднималась и опускалась – живая. О, и дед Батя тоже был жив. Старик был без сознания, с кровью, запёкшейся в седых волосах на затылке. И – какая ирония – Гнус. Тот самый Гнус, которого я дважды отправлял в нокаут, теперь лежал в той же куче пленников, что и я. Этот счастливчик тоже как и я без сознания – не от руки спецназовцев, а от моего кулака, провалялся в беспамятстве всё это время.

Но самое радостное – Волконский. Он лежал в метре от меня, на боку, и его глаза были открыты. Живой, но тяжело раненый – я видел тёмное пятно на его спине, там, куда вошла плазменная сабля, – но, главное, живой. Его дыхание было хриплым, неровным, с присвистом, который не предвещал ничего хорошего, но он дышал.

Наши глаза встретились, и я увидел в его взгляде что-то похожее на сожаление.

Вокруг нас двигались спецназовцы. Часть из них методично прочёсывала ангар, проверяя тела – не затаился ли кто-то живой среди мёртвых. Другие охраняли пленников, держа нас на прицеле винтовок. Третьи находились у выходов, контролируя подступы.

А посреди всего этого стоял Ледогоров.

Полковник выглядел… живописно. Это было единственное слово, которое приходило мне в голову. Его нос, который я сломал – был неестественно распухшим и сдвинутым набок. Кровь залила нижнюю часть лица, запеклась на подбородке, запачкала воротник его рубашки и кителя. Он не пытался вытереть её – то ли из принципа, то ли потому что ему было плевать.

Он стоял буквально в нескольких метрах от нас, разговаривая по рации с кем-то – судя по обрывкам фраз, которые долетали до меня, с теми своими людьми, которые ушли в глубь комплекса. Да, точно, штурмовиков в ангаре было сейчас вполовину меньше.

– …подтвердите позицию… сколько их?.. держите периметр…

Я прислушался, пытаясь понять, что происходит за пределами ангара. Голоса в рации звучали напряжённо – не паника, нет, спецназовцы ИСБ не паникуют, – но и не та уверенная деловитость, с которой они начинали операцию. Что-то явно шло не так.

Ледогоров выругался сквозь зубы и отключил переговорное устройство. Его взгляд скользнул по пленникам – равнодушно, как смотрят на скот перед забоем – и остановился на мне. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то похожее на признание: да, пацан, ты сломал мне нос, и да, я это запомню. Но он ничего не сказал – просто отвёл взгляд и направился к Волконскому.

Присел на корточки рядом с ним, так, чтобы смотреть в ему глаза. Так, чтобы раненый мог видеть каждую черту его лица – и распухший нос, и кровь, и улыбку, которая снова появилась на его губах.

– Ну, вот наш конфликт и подходит к своему завершению, командир, – произнёс он, и в его голосе было что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок. – Ты вообще помнишь из-за чего он начался?

Волконский смотрел на него молча. Его дыхание стало ещё более хриплым, но глаза оставались ясными.

– А я помню, – продолжал Ледогоров, словно не ожидая ответа. – Я всё помню. Каждый момент.

– И что… – голос Волконского был слабым, с присвистом, но твёрдым. – Ты доволен?

– Доволен? – Ледогоров рассмеялся – коротко, резко, без тени веселья. – Пока нет. Но скоро буду.

Он выпрямился и обвёл взглядом ангар – вокруг тела, кровь, разрушения.

– Видишь все это? Это твоя работа, командир. Твоя ошибка. Все эти люди мертвы именно из-за тебя.

– Они мертвы потому, что приказал их убить, – Волконский сплюнул кровь. – Они сдались. А ты…

– Я просто выполнял приказ и… свой долг, – перебил его Ледогоров. – Ликвидация мятежников – это моя работа. То, чему меня учили. То, в чём ты меня когда-то упрекал.

– Это не ликвидация мятежников. – Голос Волконского окреп, в нём появилась сталь. – Это убийство безоружных людей. Тогда – детей. Сейчас – тех, кто поверил обещаниям и сдался.

Ледогоров склонил голову набок, разглядывая Волконского с выражением искреннего любопытства.

– Ты всё ещё веришь в это, да? – произнёс он. – Всё ещё цепляешься за свои благородные принципы. После всего, что случилось. После каторги, после этого… – он обвёл рукой ангар, – …безумия. Ты всё ещё думаешь, что был прав?

– Я знаю, что был прав.

– Двадцать три человека, – Ледогоров произнёс это тихо, на сдавленно. – Двадцать три десантника погибли в тот день. Из-за тебя. Из-за твоего… благородства. Это были наши товарищи и твои подчинённые.

Волконский закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что он потерял сознание, но потом его губы шевельнулись:

– Я помню каждого. Каждое имя. Каждое лицо. И видел их во сне каждую ночь все эти годы.

– И что толку? – голос Ледогорова стал жёстче. – Они мёртвы. А те милые детишки, которых ты решил спасти – они выросли и, наверное, воюют сейчас против Империи. Или уже погибли в какой-нибудь другой мясорубке. Твоя жертва была бессмысленной.

– Нет.

Это слово прозвучало тихо, но твёрдо. Волконский открыл глаза и посмотрел на Ледогорова – прямо, без страха и уже без ненависти.

– Моя жертва означала, что я остался человеком. Что мои люди остались людьми. Мы не стали убийцами детей. И сохранили то, что делало нас… нами.

Ледогоров молчал. Его лицо – то, что было видно за кровью и опухолью – оставалось неподвижным, непроницаемым.

– А ты? – продолжал Волконский, и теперь в его голосе появилась усталая жалость. – Что ты сохранил, Игорь? Получил повышение. Сделал себе карьеру. И что? Ты счастлив? Спокойно ли ты спишь по ночам?

– Я сплю превосходно, – хмыкнул Ледогоров.

– Лжёшь. – Волконский чуть улыбнулся – одними губами, без тени веселья. – Ты врёшь мне, или себе. Но это сейчас неважно. Важно то, что ты стал… – Он скользнул взглядом по телам вокруг. – Тем, кем стал.

– Тем командиром, кто делает то, что необходимо для выполнения задания и сохранения жизней своих людей! – Ледогоров повысил голос, и я впервые увидел отчётливую трещину в его маске самоконтроля. – То, что должен был сделать ты! Если бы тогда ликвидировал этих… свидетелей – наши пацаны остались бы живы! Все двадцать три! Они бы вернулись домой, к своим семьям! Но нет – ты решил, что твои принципы важнее их жизней!

– Я решил, – голос Волконского оставался спокойным, – что есть черта, которую нельзя переступать. Даже ради выживания. Особенно ради выживания. Потому что если бы мы переступили её тогда, то мы перестали бы быть тем, кем являемся. Космодесант не убивает детей.

Тишина повисла между ними – тяжёлая, осязаемая. Даже спецназовцы, прочёсывавшие ангар, казалось, замерли на мгновение.

Я лежал, слушая этот разговор, и кусочки головоломки наконец-то складывались в цельную картину. Я видел перед собой двух людей, которые когда-то были на одной стороне – офицеров космодесанта, товарищей по оружию, может быть, даже друзей. И что-то произошло – один выбор в один момент – и их пути разошлись навсегда. Один пошёл на каторгу, сохранив то, что считал ценным. Другой пошёл вверх по карьерной лестнице, потеряв…

Я понял, они были в рейде, где-то во вражеском тылу. Их заметили. Дети. Волконский отказался их убивать и из-за этого у него возник спор с Ледогоровым. Затем, насколько я понимаю между ними произошла стычка, ну, а задание в итоге было провалено, возможно и погибли бойцы их отряда… Мда, тяжелая ноша…

– Ты знаешь, – Ледогоров присел снова, приблизив лицо к лицу Волконского. – Когда я узнал, что это ты командуешь мятежом на этом астероиде – я не мог поверить своей удаче. Десять лет я мечтал о реванше. Десять лет представлял, как встречу тебя снова. И вот – судьба сама положила тебя мне в руки.

– Это не судьба, – прохрипел Волконский. – Это твоя одержимость. Ты сделал всё, чтобы тебя назначили на эту операцию, верно?

Ледогоров не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов.

– И ради этого… – Волконский обвёл взглядом тела вокруг, – …ты готов убить всех этих людей? Невинных людей, которые просто хотели лучшей жизни?

– Невинных? – Ледогоров расхохотался – громко, резко, и этот смех эхом разнёсся по ангару. – Где ты видишь невинных, командир? Я вижу перед собой бунтовщиков против действующей власти. Преступников. Нечисть, которая подняла оружие против Империи. – Он встал, расправил плечи. – И моя работа – ликвидировать эту нечисть. Всю, до последнего человека.

Я не выдержал.

– Судя по вашим переговорам, господин полковник, – мой голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, – «нечисть» не очень-то хочет быть ликвидированной.

Ледогоров резко развернулся ко мне. Его глаза впились в моё лицо.

– А, наш юный глава корпорации, – произнёс он с преувеличенной любезностью. – Как самочувствие? Голова не болит?

– Болит, – признал я. – Но, судя по вашему носу, не сильнее вашего.

Это было глупо и безрассудно. Но я не мог удержаться – что-то в этом человеке вызывало у меня непреодолимое желание сделать ему больно. Хотя бы словами, раз руки связаны.

Ледогоров машинально дотронулся до своего сломанного носа и поморщился.

– Неплохо сказано, – сказал он негромко. – Так о чем это вы?

– Я слышал ваши переговоры с вашими ребятами парнями, которые, как я понял, пошли на зачистку комплекса. Судя по всему, они там… как бы это сказать… немного встряли?

Словно в подтверждение моих слов, идентификационный браслет на запястье Ледогорова замигал вызовом:

– Командир, это Денисенко. Ситуация критическая.

Ледогоров поднёс переговорное устройство к губам:

– Докладывайте.