– Мятежников слишком много, господин полковник. Они атакуют сразу с нескольких направлений одновременно. Мы еле их сдерживаем. Похоже… – голос в рации прервался треском помех, потом вернулся: – …они видели через камеры, что происходило в ангаре. И знают, что мы… в общем, что мы расстреляли тех, кто…

Ледогоров молчал, и в этом молчании я увидел то, чего не ожидал: тень сомнения. Крохотную, едва заметную, но она там была.

– И теперь они точно не собираются сдаваться, – продолжал голос в рации. – Совсем. Более того, бунтовщики дерутся как бешеные. Говорят, что лучше умрут в бою, чем позволят нам… – снова помехи, – …у нас потери, господин полковник. Четверо «двухсотых», семеро раненых. Боеприпасы на исходе. Жду ваших распоряжений.

Я посмотрел на Ледогорова, чья до этого холодная уверенность начинала сменяться озабоченностью.

– Что, полковник? – произнёс я негромко. – Не так легко «ликвидировать нечисть», когда она даёт сдачи?

Он не ответил. Просто стоял некоторое время, глядя в пустоту

Я продолжал, потому что уже не мог остановиться:

– Вы убили безоружных. И теперь те, кто ещё жив, знают, что им пощады не будет. Что сдаваться бессмысленно и единственный шанс – это драться до конца. – Я усмехнулся, хотя это стоило мне боли в затылке. – Поздравляю, полковник. Своей «гениальной» тактикой вы превратили испуганную толпу в армию смертников.

– Заткнись ты уже, – прошипел Ледогоров.

– Напоминаю, их на астероиде несколько сотен, – не унимался я. – И теперь все они идут сюда поквитаться за своих погибших товарищей. Как и вы прибыли сюда, обуреваемые примерно такими же целями.

– Я же сказал – заткнись!

Ледогоров шагнул ко мне, и на мгновение мне показалось, что он сейчас ударит. Но браслет на его руке снова затрещал:

– Командир! Они прорвали левый фланг! Нам, либо нужно подкреплении, либо…

Ледогоров чертыхнулся – громко, грязно, с использованием таких выражений, которые я не ожидал услышать от офицера ИСБ.

– Всем подразделениям, – произнёс он в рацию. – Отступайте в ангар. Повторяю: отступайте назад в ангар. Живо!

Он отключил рацию и повернулся к своим людям в ангаре:

– Готовьтесь к обороне!

Глава 3

Минуты через две-три в проём ввалились люди – не строем, не организованной колонной, а именно ввалились, как выскакивают из горящего здания те, кому посчастливилось добраться до выхода. Полтора десятка человек в чёрных полицейских «Ратниках» хлынули в ангар, некоторые волокли под руки своих раненых товарищей, замыкающие отстреливались куда-то в темноту коридора за своими спинами, посылая во мрак короткие злые очереди. Визоры шлемов у половины из них были испещрены паутиной трещин, на бронепластинах лат виднелись подпалины и вмятины, а движения выдавали ту лихорадочную торопливость, которая отделяет организованное отступление от панического бегства лишь тонкой линией самообмана в рапортах командованию.

– Закрывай! – крикнул полковник Ледогоров срывающимся на фальцет голосом. – Живее, чёрт возьми!

Двое бойцов бросились к панели управления дверями. Створки поползли навстречу друг другу – для этих ребят медленно, невыносимо медленно, словно издеваясь над людьми, которые молили их о спасении. Один из отступавших – здоровяк с залитым кровью плечом – развернулся и высадил остаток магазина в сужающийся просвет между створками. Гильзы со звоном посыпались на металлический пол, раскатываясь в стороны блестящими латунными цилиндриками. Ответные вспышки выстрелов озарили коридор за дверями призрачным светом, пули со звоном отрикошетили от смыкающегося металла, высекая снопы искр.

Створки наконец сомкнулись с глухим окончательным лязгом.

– Блокируй! Рви к чёрту замки, пока они не сообразили! – продолжал командовать Ледогоров.

Кто-то выхватил штык-нож и принялся потрошить панель управления, выворачивая её внутренности наружу с остервенением человека, которому уже нечего терять. Брызнули искры, потянуло палёным пластиком и расплавленной изоляцией, и механизм издал предсмертный писк, прежде чем окончательно умолкнуть. Теперь эти двери нельзя было открыть ни изнутри, ни снаружи – по крайней мере, не штатным способом. Нештатных способов, впрочем, существовало предостаточно. Так что я бы на месте спецназовцев не расслаблялся.

В ту же секунду снаружи ударили. Сначала пробные одиночные выстрелы – как будто кто-то проверял толщину преграды, словно постукивая костяшками пальцев по незнакомой двери. Потом пошли длинные яростные очереди, от которых металл загудел низким тревожным гулом, отдававшимся вибрацией в полу. Двери, надо признать, оказались прочными и держали. Пока ещё держали. Но в этом нарастающем гуле слышалось предупреждение – напоминание о том, что любая преграда имеет свой предел прочности.

Я окинул взглядом вернувшихся, пытаясь восстановить картину того, что произошло в глубине комплекса, и быстро прикинул расклад сил. Из пятнадцати человек минимум пятеро выбыли из строя – двоих просто уложили на пол рядом с нами, пленными, словно разница между теми и другими уже не имела никакого практического значения. Остальные выглядели немногим лучше: измотанные, опустошённые, с тем особым остекленевшим выражением в глазах, какое бывает у людей, только что заглянувших в лицо собственной смертности и не слишком уверенных, что им понравилось увиденное. Напоминаю, это был спецназ ИСБ.

Итак, у господина Ледогорова после всех его начинаний от первоначальной численности отряда осталась примерно половина. Половина элитного спецподразделения Имперской службы безопасности – убитые здесь в ангаре и там, в коридорах промышленного комплекса, или раненые настолько серьёзно, что уже не могли держать оружие. А судя по тому, как уцелевшие судорожно проверяли магазины и обменивались мрачными многозначительными взглядами, с боеприпасами у этих ребят дела обстояли ничуть не лучше.

Волконский рядом со мной издал звук, отдалённо напоминающий смешок – булькающий, хриплый, стоивший ему явного усилия:

– Не задалось, Игорюша? Что-то пошло не по плану, да? – выкрикнул он.

Ледогоров стоял в центре ангара, принимая доклады от уцелевших офицеров. Его лицо – с распухшим, неестественно свёрнутым набок носом, результатом моей работы, которой я втайне продолжал гордиться – оставалось непроницаемым, словно маска. Но я заметил, как дёрнулся мускул у него на челюсти при словах Волконского. Маленькая трещина в броне самоконтроля, крошечная, едва различимая, но я её увидел, и это принесло мне странное удовлетворение.

– Бойцов у тебя осталось мало, – продолжал Волконский. Каждое слово давалось ему с видимым усилием, словно он поднимал непомерный груз, но голос звучал ровно, почти задумчиво – так рассуждают о чём-то отвлечённом и не слишком важном. – А я своих людей знаю, Игорь. Знаю их куда лучше, чем ты можешь себе представить. Рабочие, которые сейчас находятся по ту сторону дверей и которых ты называешь мятежниками и сбродом каждую смену рискуют своей шкурой. В забоях под тоннами породы, у плавильных печей, где один неверный шаг означает превращение в облачко пепла, в открытом космосе, когда скафандр начинает травить воздух, а до шлюза ещё ползти и ползти по ледяной обшивке. Смерть для них не пугалка из детских сказок, а старая знакомая, которая может заглянуть на огонёк в любой момент и не потрудится предупредить о своем визите.

За пневмо-дверями внезапно стихло. Тишина навалилась на ангар – плотная, звенящая, осязаемо давящая на барабанные перепонки Ледогорова и его людей. Гораздо более зловещая, чем любой грохот выстрелов. Я понял, что она означает, ещё до того, как Волконский озвучил мою догадку.

– Ты наверное уже понял, что они пойдут до конца. Особенно теперь, когда видели через камеры наблюдения, что ты сотворил с теми их товарищами, кто поверил обещаниям и сложил оружие. – Волконский сплюнул кровью на металлический пол, и густая тёмная капля растеклась неровной кляксой. – Слышишь эту тишину, Игорь? Знаешь, что она означает? Это они фугасы устанавливают. Самодельные заряды из промышленной взрывчатки – той самой, которой породу в забоях дробят каждый божий день. Уж поверь мне, обращаться с ней они умеют куда лучше, чем твои столичные мальчики.

Словно в подтверждение его слов, за дверями раздался приглушённый металлический лязг. Действительно там кто-то работал методично и сосредоточенно, с уверенностью людей, знающих своё дело.

– Эти двери они вскроют через считанные минуты. А потом сюда хлынут люди, которым нечего больше терять. И которые точно знают: что пощады им от тебя не будет, сдавайся не сдавайся. Скажи мне, полковник, сколько твоему запасному шаттлу лететь с крейсера? Минут пятнадцать? Двадцать? – Волконский позволил паузе повиснуть в загустевшем воздухе ангара. Как профи он и без слов догадался о том, что Ледогоров при планировании операции обязательно обеспокоится о способе отступления. – Ты и половины этого срока не продержишься.

Я решил, что настала моя очередь внести вклад в беседу. В конце концов, если уж суждено умереть на этом проклятом астероиде, можно хотя бы напоследок полюбоваться выражением лица человека, который отдал приказ расстрелять безоружных:

– Так вот почему вы не хотели отпускать первый шаттл, господин полковник.

Теперь всё встало на свои места, как детали головоломки.

– А сейчас заперты здесь с горсткой измотанных людей, почти без патронов, а за дверью – несколько сотен очень злых и очень мотивированных шахтёров, которые прекрасно знают, как обращаться со взрывчаткой. – Затылок отозвался вспышкой боли, когда я позволил себе ехидно улыбнуться, но оно того стоило. – Есть в этом что-то закономерное, вам не кажется? Определённая симметрия возмездия.

Ледогоров медленно повернулся ко мне. На его разбитом лице появилось выражение, которое я не сразу сумел прочесть. Не злость, не раздражение – я ожидал увидеть именно их и внутренне приготовился к ответному удару, может быть, даже физическому. Но это было что-то совсем другое. Предвкушение. Холодная уверенность человека, у которого в рукаве явно припрятан козырь, и который точно знает, когда настанет идеальный момент выложить его на стол.

– Вы оба так уверены, что всё просчитали, умники, – произнёс он, и в его голосе зазвучала нотка, от которой по моей спине пробежал ощутимый холодок. – Так уверены, что знаете, чем всё это закончится?

Идентификационный браслет на его запястье ожил, мигая сигналом входящего вызова. Ледогоров поднёс его к уху, выслушал короткое сообщение – и его губы медленно растянулись в улыбке. Искренней, почти радостной улыбке победителя, который наконец дождался своего часа.

– Входите в ангар, – произнёс он в браслет. – Садитесь немедленно.

Похоже, это был пилот шаттла.

Он отключил связь и посмотрел на нас с Волконским – долгим торжествующим взглядом, смакуя момент, как гурман смакует изысканное блюдо:

– Итак, ты прав, капитан, – Ледогоров обратился к своему бывшему кому. – На «Жемчуге» изначально было два десантных челнока. Так положено по штату. Первый, как вы видел, действительно улетел с заложниками назад на крейсер. А вот второй, и тут в твоих расчетах появилась промашка, не находился все это время на корабле, а вылетел заранее и терпеливо ждал моего сигнала недалеко отсюда.

Ну, разумеется. Трубецкой. Вот о чём они договорились. А я наивно полагал, что наблюдаю за критической для полковника ситуацией и понимаю расстановку сил. Возможно, даже в этом случает смогу повлиять на происходящее. Какой же я был идиот. Запасной план, страховка на случай непредвиденных обстоятельств – то, что любой опытный командир предусматривает автоматически, не задумываясь. Профессионалы всегда просчитывают варианты на несколько ходов вперёд – в отличие от некоторых восемнадцатилетних самонадеянных идиотов, которые возомнили, будто могут переиграть людей с десятилетиями опыта за плечами.

– Всем приготовиться к эвакуации! – скомандовал Ледогоров своим людям. – Собраться в центре, живо!

Над нашими головами нарастал гул двигателей – шаттл уже входил в атмосферное поле ангара, снижаясь над посадочной площадкой.