Сказ о Белке рыжей и царе подземном (страница 2)
Я закашлялась – горло сдавило невидимой рукой, а со всех сторон послышался женский визгливый смех. Всадник щелкнул пальцами, и кикиморы-хохотуньи бросились врассыпную. У меня уже в глазах чернело – и тут горло отпустило.
– Времени тебе до рассвета, – сказал Кащей и глазами горящими зло сверкнул. Спешился, опустил Марьюшку около костра. – Спрячешься так, что не найду, так и быть, возьму выкуп тобой. Будешь мне псарни да конюшни чистить, навоз убирать, пятки чесать и гостей моих вином обносить. Даю тебе три раза пробовать. А найду три раза – убью! С удовольствием убью, слышишь, девка ты черноротая? Беги, пеструха! Пошло твое время!
Глава 2
Хлестнул он кнутом у ног моих – подпрыгнула я и побежала. Долго бежала, и мчались со мной наперегонки кикиморы – руки сучьеватые, носы крючковатые.
– Бабушки, – взмолилась я, – помогите, милые, подскажите, куда бы мне спрятаться?
– Выкуп, выкуп! – заверещали они.
Сняла я тогда платок с волос и отдала им, и они его тут же на ленты порвали. Обвязались бантиками, смешные стали, красуются – подхватили меня под локотки и понесли свозь чащу. Долго несли, пока не поставили перед огромным дубом.
О, что это был за дуб – царь дубов! Кроной в небо упирался, корнями наверняка в царство подземное проваливался.
– Лезь наверх, – кричат кикиморы, – на самом верху соколица гнездо свила, спрячься под крыло, не найдет он тебя там!
И я полезла. Лезла, лезла, вся исцарапалась, изревелась, но долезла. Вижу – верхушка дуба надвое расходится, а в той развилке огромное гнездо стоит. А в гнезде маленькие пушистые соколушки сидят – каждый в два раза меня больше, и соколица огромная, как дом, спит, голову опустив. Я тишком да нишком в гнездо пробралась, под крыло нырнула, затаилась и стала ждать.
И вдруг страшный гул раздался. Выглянула я из-под крыла – а то подземный царь на своем коне по воздуху скачет, меж деревьев вниз смотрит. Из-под копыт коня искры огненные летят.
– Где ты, – позвал меня Полоз, – девка? Выходи. Выйдешь сама – так уж и быть, не буду тебя убивать, отпущу.
Я сижу ни жива ни мертва. Он раз мимо проскакал, второй промчался. А на третий, слышу, остановился, к дереву подошел да как ударит по нему! Зашатался дуб вековой, а Кащей снизу кричит:
– Выходи, рыжуха, я под каждый листик заглянул, сам царь зверей передо мной ответ держал, негде тебе быть, кроме как здесь!
Я затаилась – а соколица проснулась, соколушки пищат от страха. А дерево трясется – вот-вот упадет.
– Выходи! – кричит царь подземный, – а то срублю!
Я умоляюще на соколицу поглядела, а она курлыкает, мол, прости, девица, не помочь тебе – у самой детки маленькие.
Тут дерево затрещало, накренилось – я выглянула – а этот гад кафтан сбросил, в кору руками уперся и свалить пытается. И кренится дуб столетний, гнется, как прутик. Запищал жалобно один из птенцов, соколица только крылом махнула – и не успела поймать, полетел он вниз.
– Лови! – заорала я дико, с гнезда свесившись. – Лови, червяк ты бешеный!!!
Царь голову-то поднял – а на него с высоты огромной такая туша падает. Я уж обрадовалась, что раздавит, хотя соколенка жалко, конечно. Ничего, не испугался Кащей, руки поднял, птенца поймал и рядом с собой поставил. Соколенок пищит, а гад этот меня пальцем манит – мол, спускайся. А там высоко! А там страшно!
– Боюсь! – кричу. – Меня так поймаешь?
А он руки на груди сложил и насмехается.
– Лезь, – говорит, – лезь, меньше времени на два оставшихся раза будет.
Ну, я и полезла. Страшно до ужаса, а не показывать же перед врагом?
Спустилась, сарафан отряхнула, волосы пощупала – так и есть, без платка, кикиморам отданного, кудри встали торчком, шапкой жесткой вокруг головы.
– Так ты еще и рыжая, как белка? – засмеялся он и за локон меня дернул. – Думал, конопатая да белобрысая.
И закручинился тут же:
– Что ж ты не спустилась, когда звал, теперь придется слово свое исполнять, тебя по третьему разу убивать.
– А ты, – осмелела я, – не хвались, не поймав девицы. И соколенка на место закинь, он-то ни в чем перед тобой не провинился.
Царь бровью повел, рукой махнул – и полетел соколенок вверх, к матери на радость.
А я снова припустила, побежала так, что только иголки от елок из-под ног полетели. Час бегу, два бегу, выбежала на берег реки темной, глубокой. А в реке той русалки играют, кувшинками как мячами перебрасываются, хохочут колокольчиками, волосы длинные пальцами чешут, в волосах тех цветы вплетены. Красивы русалки, только вот до пояса – девицы едва ли не краше Марьюшки, а ниже пояса – рыба рыбой.
Отдышалась я и взмолилась:
– Речные хозяюшки! За мной царь подземный гонится, убить меня хочет! Помогите спрятаться!
А русалки удивленно между собой переговариваются:
– Это Кащеюшка-то?
– Убить хочет?
– За пигалицей этой гонится?
– Да врет она все, за ним сами девки бегают, на шею вешаются!
И вдруг раздался знакомый страшный гул – то царь подземный на охоту за мной выехал.
– Девочки, миленькие, – заплакала я, – да не вру я, не вру! Чем хотите поклянусь!
Тут самая старшая поближе подплыла, осмотрела меня с ног до головы.
– А это не ты, – говорит, – частушки про него бесстыжие сочинила, что кикиморы нам спели?
– Я, – пришлось покаяться.
Русалка обернулась к товаркам.
– Убьет, девочки, точно говорю. Спрячем?
– За выкуп, за выкуп!!! – закричали русалки.
Я достала из кармашка гребень и кинула им.
– Мало, мало, – захохотали они.
А гул уже очень громкий.
Я потянула с себя сарафан, скомкала и в воду бросила. Осталась в одной рубахе нательной да лапотках.
– Вот это дело! – прокричали русалки. – Будет в чем на берег выходить, молодцев сманивать. Ныряй в воду, прячься под лист кувшинки, а мы тебе пузырь воздушный начаруем, дышать сможешь.
Уже лес позади ревет, зарево поднимается на полнеба – ну я с обрыва в реку и сиганула. Сразу на дно ушла, за корягу уцепилась, под лист кувшинки поплыла – и тут ко мне одна из русалок спустилась с пузырем воздушным в руке.
– На, – говорит, – дыши и не двигайся.
Я и замерла. Вижу, конь-огонь к воде подходит, попить наклоняется. И голос царя подземного слышу:
– А не видали ли вы, красавицы, деву тут рыжую да конопатую, на язык несдержанную?
– Не видали, Кащеюшка, – честным хором ответили русалки.
– А если подумать? – говорит. И из карманов подарки достает – и камни самоцветные, и гребни резные. – Я весь лес объехал, в каждую нору заглянул, негде ей быть, кроме как здесь.
А предательницы-русалки с визгом к нему бросились, из-за гребней-камней чуть ли не передрались.
– Ну что? – сказал Кащей. – По вкусу ли подарки мои? Откроете ли секреты?
И тут самая наглая из русалок засмеялась:
– А ежели ты каждую поцелуешь, глядишь, чего и вспомним!
– Ну, – ухмыльнулся гад подземный, – в очередь становитесь.
И начался на берегу такой срам, что я от возмущения чуть на берег не выскочила. Целовал он их смачно, со знанием дела, а русалки-то полуголые, ноги у них призрачные вместо хвостов, только чешуйки кое-где остались. Он их и целует, и наглаживает – а они только хохочут и крепче прижимаются. Развратник, злодей! Я отвернулась, но глаза бесстыжие сами назад косили, а уж щеки пылали так, что вода вокруг вскипеть должна была.
– Ладно, речные хозяюшки, – довольно проговорил этот полоз любвеобильный, – выполнил я ваше желание, теперь и вы меня уважьте.
А русалки загоготали и кричат:
– Женщинам верить – себя не уважать!
И нырк в воду – только вокруг меня хвосты рыбьи замелькали.
Кащей вздохнул так грустно, что мне даже почти жалко его стало, усмехнулся, рукав закатал, в воду вошел – и что-то забормотал. И вода надо мной мостом встала, попадали из нее на дно обнажившееся и русалки, и рыбы, и лягухи испуганные.
– Выходи, – говорит мне и глазищами своими сверкает, – проиграла ты.
А сам на мою рубаху зыркает.
Я волосы отжала, руками мокрую рубаху прикрыла и пошлепала по грязи на берег.
– Воду на место верни, – прошу сердито, – твари речные перед тобой ничем не провинились.
Он вторую бровь поднял, рукой дернул – и встала вода на место, снова потекла рекой.
– Ну что, – а голос грустный, – готовься к смерти, – говорит, – рассвет уж близко.
А я зубами стучу, от холода дрожу и молвлю презрительно:
– Опять хвалишься, чудище земляное? Говорят, от поцелуев добрее становятся, а ты только злости набрался да бахвальства пустого!
А он так наставительно:
– Так вот ты почему такая злобная, белка ты мокрая, конопатая, – веснушки аж сквозь рубаху просвечивают. Небось, и нецелованная еще? – и задумчиво так. – Порадовать, что ли, убогую, перед гибелью…
– Это ты на что намекаешь, охальник? – взвилась я. – Не видать тебе моих поцелуев! От тебя еще и рыбой за версту несет!
В реке возмущенно заплескали русалочьи хвосты.
– Да и не очень-то хотелось, – отвечает, – ты ж не замолчишь, а замолчишь – так укусишь, а укусишь – так отравишь. Да и какая радость неопытную дурочку науке поцелуйной учить? Давай, не трать мое время, ложись на мох мягкий, буду тебя убивать.
– Что-то ты, змей похабный, мне зубы заговариваешь, – говорю, а сама подозрительно на тот мох смотрю – ну чисто перина на ложе. Русалки хихикают из реки, а сам царь подземный рубаху свою с тела тянет, на глаза мои округлившиеся смотрит, насмехается:
– А, может, попросишь сжалиться? За поцелуй, добром отданный, подумаю. Ты не смотри, девка, что озлился на тебя, не боись, буду ласковым.
А глаза так и сверкают, от моей одежды мокрой не отрываются. И хорош же, полуголый, – куда там парням нашим, деревенским!