Тут я струхнула и в горницу у окна спряталась. Это Алена у нас смелая да отважная – на мужа своего будущего с поленом пойти не побоялась, меня защищая, – а мне только мявкни рядом неожиданно, и я уже в обморок падаю. Даже тараканов тапкой с закрытыми глазами бью.

Слышу, девки сенные меж собой переговариваются и посмеиваются:

– Еще один жених к Марье нашей приехал.

– Сейчас-то она и ему от ворот поворот даст.

– А конь-то какой крылатый! И жених красивый-то!

– Где ж красивый-то? Страшный, волком глядит.

– Рыжий, да еще и мокрый, что кот Тишка наш дворовый.

Тут я не выдержала, хихикнула и из окна снова выглянула. Дождь по-прежнему льет, а гость на меня смотрит, и по глазам вижу – слышал он девок наших шуточки. Оглядел он из-за ворот их высокомерно, и замолчали они, шустро в терем прыснули с корзинами наперевес.

– Вижу, неласково гостей тут встречают, – проговорил он, на иностранный манер слова наши русские выговаривая. – Не накормили, не напоили, в дом не пригласили…

– Обидчив ты больно, гость дорогой, – улыбнулась я как можно приятственней. – Но нет дома хозяина, батюшки моего, Якова Силыча, и гостей мне одной, девке незамужней, принимать не след. Да и ты хорош – не поздоровался, не сказал, как величать тебя, да по какому делу приехал, а уже пеняешь.

Помолчал он, меня разглядывая. Привыкла я к взглядам таким, когда на меня как на вазу кхитайскую нефритовую или на картину, искусно намалеваную, смотрят.

– Я, – говорит, – Мерлин из земли Гран-Притании.

Что-то вспомнила я смутно из сказок, Аленой вслух читаных.

– Это тот Мерлин, что короля гранпританского, Яр-Тура, воспитал?

– Нет, внук я его, – отмахнулся колдун досадливо. – Его и девы озерной.

Всхрапнул конь туманный – неужто от бабушки подарок? А колдун продолжал:

– Услышал я, что есть на Руси Волшебной девица красы невиданной, равной которой на всем белом свете нет. И что мастерица она искусная, никто с ней не сравнится. Не знаю, как мастерство твое, да и неважно это. Но не соврала о красоте молва людская.

– И этот туда же, – буркнула я себе под нос. Так обидно мне стало! Все на лицо смотрят, а будь я злодейка какая или ведьма богомерзкая, и то все равно бы было?

– Ты поприветливей, поприветливей, Марьюшка, – няня меня шепотом просит, – по голосу слышу, хорош молодец!

– Так ты, – говорю приветливо, чтобы нянюшку не расстраивать, – только похвалить меня приехал, колдун иноземный?

Он как-то так хмыкнул задумчиво, меня продолжая разглядывать. По лицу вода течет, по волосам рыжим, а он внимания на это не обращает.

– Верно ли, – спрашивает в ответ, на вопрос мой не отвечая, – что Кащей-Полоз сестру твою в жены взял?

Я вздохнула. Ничем он от других женихов не отличается.

– Верно, – отвечаю, хмурясь. – У нас это на базаре бабки тоже обсуждают.

Усмехнулся колдун, засверкал глазами, но ничего на укол мой не ответил.

– Даже жаль, что враждуем мы сейчас. Проиграл спор он наш давний – кто первым жену себе берет, тот другому яйцо жар-птицы добывает. Но, на тебя, Марья-красавица, глядя, понимаю я, почему не устоял он. Ежели твоя сестра хоть вполовину так же хороша, как ты…

– Так раз тебе Кащей интересен, может, ты к нему прямиком в подземное царство слетаешь и его самого спросишь? – перебила я его невежливо.

– Это что ты мне, красавица, провалиться так желаешь? – сощурился Мерлин с усмешкою.

– Да как же можно, гость незваный, – я глаза опустила, кончик косы застенчиво тереблю, – совсем не то я имела в виду. Похвалить ты меня похвалил, родство выяснил, может, к делу перейдешь? А то так, глядишь, под дождем простоишь и чешуей, как водяник, покроешься.

Слышу, опять девки хихикают из сеней терема нашего. И народ из села, несмотря на дождь, вокруг жениха собираться начал.

– К делу, говоришь, – медленно Мерлин говорит. – Замуж приехал тебя позвать, прекрасная дева. Выходи за меня, станешь моей леди, в замке моем хозяйкой, ни в чем отказа тебе не будет.

– А то, что с мужем сестры моей вы враждуете, тебе не помешает? – интересуюсь.

– Чем же мне помешает? – отмахнулся он. – Встречаться вам не обязательно, ты замужем, она замужем, где мужья, там и вы.

– Как ты все решил сразу, колдун иноземный. И что же я делать у тебя в женах буду, раз с родными встречаться нельзя? – спрашиваю ласково.

– А что ты здесь делаешь? – отвечает он с усмешкою. – Хочешь, вышивай, хочешь, платья себе шей. Драгоценных камней и тканей у меня видимо-невидимо, хоть каждый день наряды меняй. Главное, меня от дел моих не отвлекай: волшбу я творю в башне своей да зверей лесных лечу, некогда мне на глупости отвлекаться.

– То есть тебя не отвлекай, детишек рожай и замок твой украшай? – подсказала я голосом елейным. – Какая жизнь-то мне сладкая предстоит, завидная!

– Можно и не рожать, ежели красу свою портить не хочешь, – пожал он плечами. – Меньше шума будет.

– Ишь что выдумал, – нянюшка бормочет, – без детишек куда мужу справному! Надо отца Василия попросить его святой водой облить, мигом плодиться и размножаться захочет! Или у жреца Анфона с капища Велесового иглу попросить и в одеяло воткнуть…

– Так что ответишь ты, Марья-искусница? – колдун меня спрашивает. – Согласишься женой моей стать?

Закончился дождь, растянулась на умытом небе радуга-красавица.

– Конечно, соглашусь, – отвечаю с улыбкою широкой. Разозлил он меня самоуверенностью своей: все уже порешал, как жить будем, что я делать буду, только у меня не спросил. Девки в предвкушении опять хихикают, селяне тоже хохочут, а я думаю, чего бы такого для волшебника неисполнимого загадать. – Уж не бывало сватовства у меня лучше, так ты красиво замуж меня зазываешь. Выйду, но не раньше, чем соткешь мне из радуги платье свадебное, чтобы честь по чести мне замуж выходить!

Посмотрел он недобро на меня.

– Отказываешь мне, дева? Так прямо и скажи.

– Не отказываю, колдун, а задачу ставлю, – говорю твердо. – Но, гляжу, не сильно-то ты меня в жены взять хочешь, раз с такой простой службой справиться не можешь. Или хвастаешься ты все, а сам и зерна ячменного наколдовать не сможешь?

Глаза его заледенели, уголком рта дернул, с коня соскочил, лицом к радуге стал. Похолодела я вся, нянюшке в руку вцепилась – а как сейчас исполнит службу?

А он руки поднял, к дуге небесной протянул – потекли к его рукам тонкие струны водяные, а в струях этих радуга отражается, переливается. Зашевелил он руками – и начало перед ним платье чудесное ткаться. Народ ахает, смотрит, да и я взгляд оторвать не могу от чуда такого.

Потускнела дуга разноцветная, а скоро и совсем пропала, а платье радужное уже готово: солнечным светом ткань горит, всеми цветами переливается. И смотреть-то больно на такое, не то, что взять в руки.

– Неужто сделал? – ахнула нянюшка.

– Сделал, – отвечаю, себя мысленно коря за глупость. Поторопилась, а могла бы и потруднее что загадать. Например, пойти туда не знаю куда, найти то не знаю что… Хотя, судя по лицу колдуна высокомерному, он бы и эту службу исполнил.

Спустилась я из горницы, на крыльцо вышла, кивнула дружинникам отцовским, на страже оставленным, ворота отпирать, и пошла наружу, к жениху своему новоиспеченному.

А людей за воротами собралось видимо-невидимо, все село!

Стоит и колдун Мерлин, коня гладит, а через локоть у него платье свадебное радужное переброшено. И выражение на лице опять задумчивое, недовольное. Посмотрел на меня свысока, а я взгляд опустила. Сама виновата, по своей дурости за гордеца замуж пойдешь!

– Ну что, люди добрые, – говорит громко, к селянам обращаясь, – все условие Марьино слышали?

Зашумел народ.

– Все, – кричат соседи, – все!

– Выполнил я его?

– Выполнил, – кричат.

– А ты как считаешь, Марья-Искусница? – ко мне он обращается. – Выполнил я твою службу?

– Выполнил, – говорю сердито. – Не откажусь я от своего слова, колдун иноземный. Стану тебе женой.

Он меня еще раз осмотрел и усмехнулся.

– А что-то я подумал, – говорит, – слишком ты, Марья, капризна и горда. Да и вокруг пальца тебя обвести как раз плюнуть. Радуга – то преломленье света солнечного, разве можно что-то из него соткать? Я тебя обманул, водяные струи зачаровал, а ты и поверила. Да, красива ты, не видал я красивее девки, но не дороже твоя красота моей свободы. Не нужна ты мне в жены, и никакое древо эльфийское этого не стоит.

Я как стояла, так и застыла, неверяще на него глядя. А он платье мне под ноги в грязь швырнул, на коня вскочил и улетел в небеса.

Зашептались селяне, на меня глазея – чудо-то какое, не Марья жениху отказала, а жених, ее получив, нос отворотил. А я платье подобрала, во двор ушла, и только там расплакалась от обиды. Не пришлась я ему – но зачем же перед честным людом меня позорить? Глупой назвал, в гордости обвинил, а самому шутки девичьи гордость поцарапали! Да у нас на каждом сватовстве над женихом так шуткуют, что мои уколы ему ласковой щекоткой бы показались! Правду, видать, бают, что при дворе Яр-Тура все малахольные…

Я со злости платье то порвать попыталась, порезать – а не режется оно, только сильнее солнышком сияет. Затолкала тогда в сундук и в подпол приказала спрятать.

Как приехал батюшка, рассказала ему все. Он бороду погладил, усы пощипал, и сказал:

– Не плачь, дочка, все к лучшему. Жаль только, что меня не было – показал бы я ему, как дочь мою обижать, не посмотрел бы на посох чародейский!

Я еще пуще заплакала, и обнял меня отец любимый, к груди прижал.

– Или, – говорит, – запал он тебе в сердце, оттого и плачешь?

Я головой замотала от возмущения.

– Да ты что, батюшка! Да я и думать о нем завтра забуду!

– Ну вот и хорошо, – улыбнулся отец. – Соседи пошепчутся и перестанут, а чтобы ты поскорее снова радостной стала, возьму я тебя на торг столичный завтра, Марья. Развеешься, накупишь нарядов и лакомств, и больше никакие колдуны тебя тревожить не будут!

Глава 2

Через неделю возвращались мы с батюшкой домой после торга столичного под охраной дружины верной, людей военных. Торг на рассвете каждый день начинался, и хорошо, богато прошел: десять возов товаров отец в стольный град привез, а обратно на одном мы ехали, гостинцы везли да запасы нужные. Остальные возы порожними следом шли.

Накупила я тканей цветных, утвари разной, и батюшке помогала, рук не покладая, так занята была, что о колдуне рыжем почти и не вспоминала. А когда вспоминала, фыркала: тоже мне, жених! Рыжий, горбоносый!

Нет, Алена тоже рыжая, но у ней волос огненный, теплый, издали приметный, а у этого и рыжина-то выцветшая, холодная, белесая, и сам он холодный. Точно в жилах не кровь, а водица от девы озерной по наследству передалась.

Глупой меня назвал! Преломленье света, мол, не знаю! Да кто его знает-то вообще? Зато я борщи так варю, что любое преломленье из мыслей выбьет! Только о добавке думать будешь!

Злилась я и как ловила себя на том, что о колдуне думаю, так сразу из головы его выкидывала и за дело какое-нибудь принималась. Нечего в мыслях моих всяким рыжим делать!

Привез батюшка в столицу и ковры, которые я зимой ткала. Работа долгая, да и зима у нас небыстро проходит, что еще в трескучие морозы делать? Расхватали их в первый же день так быстро, что еще не все петухи трижды солнце поприветствовать успели. За последний ковер, с Жар-птицей, в небе ночном крылья раскрывшей, и вовсе двое иноземцев чуть не подрались: толстый, в чалме золотой, кафтане пышном и туфлях загнутых, и худой, чернявый, словно палку проглотивший, со взглядом цепким. Он перед этим все батюшку выспрашивал, что за чудо-птица на ковре изображена: выдумал ли кто, или правда есть такая красота?

– Да у нас на Руси Волшебной только слепой их не видел. Стаями по осени летают, из Вирия прилетают, – степенно отвечал отец, – орут, как жабы на болоте, яблони объедают, паршивицы, и не отвадить!