Заспорили покупатели между собой, слово за слово схватились, за грудки взялись – полетели пуговицы, затрещала ткань. Я за пологом лавки пряталась, наблюдая и посмеиваясь, а батюшка с помощниками его рукава закатывать начали – спорщиков разнимать, ежели до махания кулаками дойдет.

– Мне на половину женскую, любимой младшей жене в подарок! – толстый визжит.

– А мне хозяину моему в дар, колдуну великому! – тощий отвечает. – Зверей диковинных он собирает, жар-птицу давно ищет, много слышал о ней, а не видел!

Улучил момент тощий, батюшке монеты сунул, пальцами щелкнул, в ворона большого обратившись, ковер подхватил, и только его и видели. Я охнула, люди на торге остолбенели, вслед посмотрели-посмотрели… да и продолжили дела свои вести: диво случилось, да не сильно дивное – считай, в каждой деревне кто-то да волком или медведем оборачивается. А тут ворона какая-то.

Долго после торга ехали мы с батюшкой по тракту лесному – уж дело к ночи пошло, а села родного все не видать. В дрему меня клонить стало, но я глаза таращу, боязно! Рядом-то с домом мы лес знаем, а тут мало ли что.

Помощники отцовы да дружина самострелы и сабли наготове держат: и разбойники озоровать в темноте могут, и стая волков напасть, а то и нечисть какая пугать начнет. Вот уже меж деревьев зеленые глаза лешего мелькнули, но батюшка лешего задабривал, регулярно носил ему в чащу хлеба с салом да самогона самого духовитого – и не трогал лесной хозяин отца. Вот стайкой кикиморы сучковатые пробежали, хихикая, волк завыл где-то, оборотень, наполовину оборотившийся медведем, побрел к малиннику… спокойно все было, в общем.

Но вдруг охнул батюшка, зашептались испуганно помощники, кобылка остановилась – и я, уже почти на тюках и свертках заснувшая, глаза распахнула. И увидела сквозь щелочку в возу ведьму, которая нам дорогу заступила: дряхлую, страшную, в лохмотьях каких-то, с носом крючковатым, лицом злобным, горбатую, на палку опирающуюся. Глаза гноящиеся она щурила, прямо на нас глядя.

Дурно мне стало от страха. А батюшка меня рукой к возу прижал и проговорил неслышно.

– Лежи, Марьюшка, не двигайся, не заметит она тебя!

Захехекала ведьма, руки потирая.

– Ох давно я тут ждала, когда мне кто-то такой удачливый попадется, – проскрипела она, – такой удачливый, что даже неудача удачей оборачивается. Деньги к тебе так и льнут, старшая дочь красавица, младшая царя подземного жена… да только не страшен он мне, не указ, не указ! Э-хе-хе, – она закашлялась, – за что же у тебя удачу отнять, себе в здоровье перековать? А вот за что – не поздоровался ты со мной, невежливый ты, удача-купец!

– Да что ты, бабушка-ведуница! – не робкого десятка был батюшка, дружине знак подал не стрелять пока. Всяк знает, что ведьму убить – проклятие схлопочешь, а вот откупиться можно. – Я же молчу, потому что подарок тебе готовлю! Ткани лучшей, парчовой, – он достал из-за спины отрез и словно невзначай краешком меня прикрыл, – королевой в нем будешь!

– Обрезки мне, никому не годные, как побирушке, подбрасываешь? – плюнула ведьма. Я не видела теперь, только слышала – тканью батюшка обзор мне закрыл.

– Лучшее полотно с торга! – бойко ответил отец. – И монет золотых на монисто…

– Небось фальшивые, – прокаркала старуха. Закашлялась снова. Мне и дышать страшно, но и любопытство гложет. Стала я ткань потихоньку в сторону отводить.

– И жеребчика возьми лучшего! – махнул рукой батюшка.

– Погубить меня хочешь? Упаду, костей не соберу.

– Спокойный он, как сон в раю, – не унимался батюшка, – можно на нем спать, а он тебя как на перине будет качать. И седло самое дорогое отдам, золотом-жемчугами украшенное! Ай, хорошо седло!

Замолчала ведьма, дыша с посвистом, дары разглядывая. Я как раз из-под полотна выглянула краешком глаза – и ведьма вдруг захрустела пальцами, захехекала снова.

– Дорогой откуп за удачу отдаешь, купец, да только и капли он твоей удачи не стоит! Но развлек ты меня, торгуясь. Так и быть, не возьму с тебя ничего.

Яков Силыч вытер ладонью пот со лба.

– Спасибо, бабушка, – поклонился, на возу стоя.

– А возьму с дочери твоей, Марьи, что в возу прячется, – сверкнула черными глазами ведьма. – Пусть отдаст мне свою красоту да молодость, и тогда и богатство твое, и удача при тебе останутся!

Обомлела я, задрожала – вот как глупость и любопытство мне отозвались.

– Не бывать этому! – загрохотал отец и к ведьме обратился. – Хотел я с тобой по-хорошему, ведуница старая, да, видимо, по-плохому придется. А ну, прочь с дороги! – и он за поводья потянул, лошадей понукая двигаться. – Не отдам я тебе дочь свою, и удачи тебе моей не видать! Семь оберегов на мне заклятых, нет тебе власти надо мной!

Захохотала ведьма скрипуче, ударила клюкой в землю – и упал отец на возу недвижим, и заснул сном черным, проклятым. Я вскочила, трясу его, в лицо дую, слезами заливаясь. А старуха ближе ковыляет – охранники в нее стрелами целят, а стрелы от нее отскакивают.

– Пусть спит, касатик, – шепчет ведьма, – так удачу сподручнее забирать. И ее заберу, и красоту твою, Марья!

Я от страха схватила, что под руку попалось, в ведьму кинула – оказался то отрез кружев франгалианских, белых, как кипень. Накрыли кружева старуху, ну чисто невеста. Злодейка на руки свои морщинистые под кружевами посмотрела и давай хохотать – а я, пока отвлеклась ведьма, поводья дергаю. Но не идут лошадки, будто каменные стоят.

Ведьма смеялась-смеялась, да вдруг как захрипит! Руки с пальцами крючковатыми вперед вытянула, зашипела что-то: потекла от батюшки к ней удача золотой пыльцой. Но не успела старуха ее поймать – рухнула, в корчах забилась да и померла там же. Пересмеялась.

Тут же лошадки заржали жалобно и в сторону от бабки пошли, еле их я вытянула, чтобы на тракт вернулись. Там же, на дороге, обложили охранники ведьму хворостом и сожгли, а пепел собрали и в реку выбросили – чтобы и духу проклятого на этой земле больше не было!

Вернулись мы домой. Только батюшка все спит и спит, и просыпаться не собирается.

Достала я тогда из сундука с подарками Кащеевыми блюдце с золотой каемочкой, яблоко в саду поспелее сорвала, о сарафан его вытерла и покатила ладонью по блюду, приговаривая:

– Покажи, блюдце, сестрицу мою, Аленушку! Покажи, блюдце, Аленушку!

Катала так, катала, пока не заклубился на дне блюдца туман и не показалась в нем Алена. Тут я ей все и рассказала, и ее с Кащеем на помощь призвала. Оставили они детишек с мамками-няньками, и мигом к нам перенеслись.

Долго смотрел Кащей отца, заклинанья над ним тайные шептал, руками водил. Ночь бился, а к утру вздохнул и головой покачал.

– Я, – говорит, – вижу, что проклятье на нем черное, сонное, путами по рукам-ногам связало, проснуться не дает. Да не снять мне его, ведьма своей смертью его закрепила, вечным сделало. Пока не иссохнет Яков Силыч и не умрет, не спадет проклятье.

Мы с Аленой уж и плакать устали – сидим, обнимаемся, с горя с утра вареников с вишней налепили, так под слезы почти все вареники уже съели.

– Неужели сделать ничего нельзя? – спрашиваю я, носом хлюпая. – Столько чародеев в трех мирах, и никто помочь не сможет?

Задумался Кащей, начал шагать туда-сюда, да вдруг в змея огромного превратился, по кругу пополз. Я от страха на лавку забралась, а Алена смеется, за руку меня вниз тянет.

– Думать ему так сподручнее, – объяснила, – я и не пугаюсь уже, привыкла.

Я посмотрела-посмотрела.

– Понятно, – говорю, – что сподручнее, у него в таком виде башка в пять раз человеческой больше. Это ж в пять раз больше мыслей умных помещается!

Пока Кащей змеиной головой думал, мы еще вареников налепили, с творогом, да так увлеклись, что и напевать стали. Сварили, на стол поставили, посуду пошли мыть. Хорошая работа завсегда горе прогоняет, легче делает.

– Надумал я, – вдруг раздался голос Кащея. Он обратно оборотился и уже вареник в рот засунул, жмурясь от удовольствия. И отвлекся, конечно, чтобы сестру похвалить. – С трех миров у меня в царском тереме повара, а лучше жены никто не готовит!

– Муж мой, видать, из полоза в соловушку перекинулся, – фыркнула Алена, – как поет!

Но видела я, что приятно ей, да и кому не приятно бы было?

– А что надумал-то, Кащей Чудинович? – поторопила я.

– Есть чародей один, – сказал он хмуро, – на острове большом Гран-Притании. Нраву тяжелого, кровной волшбой занимается, в любого зверя может оборачиваться, все растения по именам знает и волшебные зелья варит.

Я как про землю гранпританскую услышала, и про нрав поганый, поинтересовалась с предчувствием нехорошим:

– Не Мерлином ли его зовут, Кащей Чудинович?

– Мерлином, – удивился царь подземный. – Ты откуда про него знаешь, Марья?

Вздохнула я, и все им рассказала – и про сватовство, и про то, как обидел он меня.

– Он это, он, – подтвердил Кащей, – глаз зеленый у него от деда, волшебника, а черный – от девы озерной. Им он проклятия видеть может. Слыхал я, что удалось сварить ему зелье чудесное, семь капель которого любое проклятье снимает. Десять лет он над ним бился, еще когда мы с ним в одном юниверситетусе волшбу изучали у чародея Ибн Хоттаба.

– Так, может, отдаст тебе по старой дружбе? – обрадовалась Алена. – Или хотя бы продаст?

Кащей головой покачал.

– Говорю же, характер препоганый, да и в ссоре мы с юниверситетских пор. Дружили мы крепко, но и соперничали, спорили по мелочи всякой. А потом разошлись пути наши. Чванлив уж больно оказался, а уж гордыни-то до небес.

– Кого-то я узнаю, – прошептала Алена смешливо, а когда муж взглянул на нее, рот зажала. – Ой, молчу, молчу! А что ж вы не поделили-то?

Царь подземный взгляд отвел и бурчит:

– А тебе того, любимая жена моя, знать не надобно.

– Бабу какую-то! – догадалась Алена. – Ах вы ж… И что? Его выбрала?

– Да какое-там, – хохотнул царь, – к Тритону женой ушла.

– Утопла, что ли? – шепотом уточнила я.

– Жива, – отмахнулся Кащей. – На острове Атлантида живет, жемчуга носит, детей Тритону рожает. Он тоже разнообразие любит, не только мавок да русалок морских привечает.

– Это кто тут еще разнообразие любит? – сурово поднялась с лавки Алена.

– Я, но только в яствах, которыми ты меня угощаешь, – обнял ее Кащей, и я чуть не прослезилась. – Так что не отдаст добром мне зелье Мерлин, и в замок свой не пустит. Поссорились мы, по молодости и горячности слов друг другу злых наговорили, а потом отец мой и брат старший в битве с великанами погибли, вот и пришлось мне из юниверситетуса уходить, корону примерять. Так и не помирились. Разве что, – задумался Кащей, – послать бояр и волшебников моих к нему с подарками и вестью, что долг я хочу вернуть? Есть в сокровищнице моей яйцо жар-птицы, найти его труднее, чем туман сетью поймать. Не устоит он, согласится!

Зачаровал Кащей батюшку так, чтобы семь седьмиц ему как одна ночь пролетела, без еды, питья и нужд прочих. А пройдет семь седьмиц – и умрет он, если проклятие не снимем.

Позвали меня родные к себе – негоже мол, Марья, тебе одной оставаться, а с батюшкой под чарами не случится ничего.

– Не одна я, – говорю, – челядь батюшкина есть, и за ними пригляд нужен, да и дружина верная тут сидит, охраняет. Не случится со мной ничего, не волнуйся, Кащей Чудинович. Ты иди, иди, не тревожься за меня, поскорее посольство отправляй, чтобы проклятье снять.

Ушли они с Аленой в царство подземное, к деткам да делам царским своим. Алена на прощание меня обняла, батюшку поцеловала. Я плачу, а ему хоть бы что – лежит, сопит во сне и даже всхрапывает, как богатырский конь. Хоть кому-то сейчас хорошо и спокойно.