Глава 3

Неделю я проходила в тоске глухой и слезах. Все делаю как раньше: по воду хожу, лошадям корма даю, обед варю, ковры тку, вышиваю, а на душе с каждым днем все тяжелее. Соседи мимо ходят, шепчутся, что кончилась удача-то Якова Силыча. И хоть батюшку в селе уважали, но все больше стали дом наш обходить, а меня на улице встретят – так на другую сторону переходят. А вдруг заразно это, проклятье, вдруг и они удачу потеряют?

Одна радость – как разошлась весть, что батюшка под проклятье ведьмино попал, и женихи попропадали. Раньше-то один через ворота заглядывает, другой стучит, третий воды испить попросит, а теперь тишь да благодать.

Через семь дней снова явились в терем наш Кащей с Аленой. Кащей злой, громы и молнии мечет, а Алена его успокаивающе по плечу гладит.

– Отказался он бояр моих и волшебников на земли свои пускать, – наконец, проговорил Кащей. – Те только к его замку направились, как срослись перед ними деревья, сучьями переплелись, и ворон громадный навстречу вылетел. «Никогда!» трижды прокаркал и обратно улетел. Говорю же, поганый у Мерлина нрав, и слуги поганые. Уж и птицей к нему долететь пытались – а напали вороны, отогнали, и лесным зверем добраться – нечисть лесная чуть не разорвала, и через зерцало волшебное дозваться, так зеркало то кукиш показало и трещинами пошло.

– Злопамятный он, видно, сильно, – вздохнула я тяжело, шутки свои вспоминая.

– Я оскорбление проглотил, вторично послал бояр моих с посольством и дарами, так он бояр хоть в замок и пустил, но в лягушек превратил и обратно мне в сундуке хрустальном, водой заполненном, прислал. Еле я их расколдовал.

– Так что же нам делать, как батюшку выручать? – всхлипнула Алена. – Может, мне с посольством съездить? Не злодей же он жене мужней, матери двоих детей, «никогда» кричать и в лягуху обращать!

– Не пущу я тебя, – отказался Кащей зло, – не по рангу моей жене, царице подземной, на поклон к колдунишкам мелким ходить!

Алена рот открыла, на лицо непреклонное мужа посмотрела и закрыла со вздохом.

– Я просить пойду, – сказала я глухо, – по глупости моей ведьма батюшку околдовала, мне его и выручать. Попрошусь в услужение к колдуну, за зелье, сколько запросит, отработаю. Только надо мне, Кащей Чудинович, внешность поменять. А то узнает и точно на порог не пустит: обиделся он сильно на шутки мои при сватовстве. А если будет лицо другое, так, может, удастся зелье у него выпросить.

– Да что ты, Марьюшка, – ахнула Алена, – куда ты одна пойдешь?

– Опасно в лесах тех, – Кащей на меня так оценивающе поглядел, – зверей вокруг его замка много диких, охраняет границы нечисть всякая, а в лесу дремучем год блуждать можно и к людям не выйти. Хитростью к нему проникать придется.

– Я, может, и не хитра сильно, – твержу упрямо, – но в лесу мы с Аленой сызмальства бродим. Не может быть, чтобы и там ни тропиночки, ни таеночки к его замку не было. От зверей на дереве спрячусь, а нечисть угощеньем задобрить можно, а то и на помощь призвать.

Говорю, а у самой поджилки трясутся: куда ты пойдешь, Марья, да ты на дерево-то забраться не успеешь, волка увидишь и сомлеешь от страха!

Алена посмотрела на меня, видит, что бесполезно отговаривать, и только головой покачала.

– Страшно мне отпускать тебя, Марья, но, видно, делать нечего. Даст Бог, так получится у тебя то, что у волшебников и бояр не вышло.

Кащей гребень мой деревянный взял, что-то над ним пошептал и мне протянул.

– На, – говорит, – воткни в волосы, да смотри, не вынимай. Поменяет облик он тебе так, что никто узнать не сможет.

Я гребень над косой воткнула, к зеркалу подбежала – смотрит на меня из зеркала девка белобрысая с носом-картошкой и губами как вареники, сама тощая, глаза серые, брови-ресницы белые. Точно никто не узнает!

– Вот тебе еще подарок, – Кащей мне фигурку коня деревянную на бечевке протянул. – Надень на шею оберег этот. Им ты коня подземного из конюшен моих царских вызвать сможешь. Сейчас донесет тебя конь-огонь до границ леса Мерлина. До замка не сможет – вороны колдуна его мигом приметят и днем, и ночью. Живет у границы леса ведьма одна, нашим Ягам родственница. Скажешь, что я тебя надоумил, не обидит она тебя. А если службу сослужишь ей, глядишь, и поможет на земли колдуна проникнуть. Не любит она Мерлина больше, чем гостей незваных, говорит, глумлив сильно. А если встанет тебе нужда домой вернуться, трижды вокруг себя обернись и трижды ногой топни. И скажи «Стань передо мной, как лист перед травой». Конь перед тобой и появится.

Собрала я котомку, как в лес обычно мы с Аленой собирали: хлеб-соль, кремень и огниво, леденцов на палочках, лент да бус ярких – нечисть задабривать. Рубаху сменную взяла – путь-то длинный, – нож острый на пояс повесила.

Алену обняла, батюшку поцеловала, Кащею спасибо сказала. Повернулась трижды вокруг себя, ногой топнула, как Кащей велел, слова заветные сказала, и появился передо мной конь-огонь. Я со страху глаза зажмурила, на него вскочила – а конь как прыгнет в воздух! И понес меня над полями, над лесами, вслед за солнышком.

Я поначалу-то боялась, а затем любопытство пересилило, и вниз смотреть стала.

И вижу – остров большой за морем, а на одном краю того острова лес дремучий растет. Лежат среди леса луга, озеро большое блестит, и на берегу его стоит замок высокий белый, стеной огражденный, с высоты совсем маленьким кажется, с ладонь мою.

Опустил меня конь-огонь далеко от замка в лесу дремучем, у избушки малой. Избушка та ровно как у наших бабок-ежек на лапах посреди поляны стоит. Только лапы не куриные, а гусячьи, с перепонками. И у избушки, смотрю, гуси-лебеди пасутся, в пруду плещутся, гогочут, и их тут видимо-невидимо.

Сошла с коня, он снова деревянным оберегом стал, и я его на шею себе повесила. Пошла к избушке – гуси мне дорогу заступают, шипят, щипаются, да я привычная – сорвала прут длинный и разогнала их. Вокруг избушки частокол стоит, а на частоколе черепа сушатся, человеческие и звериные, а у избушки ступы вверх донышками расположились – разные, а красивые какие! Одна красная лаковая, ровно как сапоги у батюшки праздничные, другая – в узорах восточных, хитрых, третья кружевом обшита.

– Повернись, – кричу, – избушка, ко мне передом, к лесу задом!

Повернулась избушка со скрипом, оханьем и кряканьем. Поднялась я по крыльцу ветхому, в дверь постучалась, в окна грязные заглянула:

– Эй, хозяйка, есть дома?

Вздрогнула: на подоконник изнутри котяра большой вспрыгнул, да как замяукает истошно!

Я еще покричала, покричала. Дверь толкнула – и открылась она. А там! В паутине все, ветки какие-то под потолком висят, нетопыри да бабочки мохнатые потолок и стены облепили. На столе в горшках то ли тесто, то ли похлебка булькает, по запаху так забродила уж давно. Печь сажей покрыта, и нет хозяйки!

– И неудивительно, – под нос себе бурчу, – я бы тоже в грязи такой жить не стала. Ну что, – у кота спрашиваю, – когда хозяйка-то твоя прибудет?

А кот только шипит и лапой с когтями меня поймать норовит.

Походила я туда-сюда у дома, побродила, от гусей отбиваясь. Как, думаю, ведьму умилостивить, чтобы помочь мне согласилась?

Еще раз на грязные окна избушки посмотрела и обрадовалась:

– Так я ей порядок наведу, ужин приготовлю, печь истоплю, вот она меня и наградит!

Набрала я в лохань из колодца воды, в сундуке каких-то лоскутов цветных нашла, и давай там все вымывать! Нетопырей прогнала, бабочек выпустила, паутину собрала и с пауками во двор вынесла. Окна отдраила, из горшков все повыбрасывала и новое тесто поставила из муки, в ларе найденной. Печь растопила, полы помыла. Десять раз с ведром туда-сюда к колодцу бегала, и каждый раз гуси противные меня за ноги-руки щипали, синяки ставили.

Уж я их уговаривала!

– Для хозяйки вашей стараюсь, – говорю, – смотрите, как чисто стало!

А гуси еще пуще щиплются! Особенно два злющих попалось, до крови меня защипали. Так я от одного отмахнулась полным ведром, по башке попала, он бряк – и помер. А остальные от меня с гоготом прочь бросились.

Постояла я с гусем убиенным в руке, повздыхала… но не пропадать же добру? Ощипала его, обсмолила, приправами какими-то найденными в шкатулках обсыпала и в печь запекаться к хлебу поставила.

Ночь уже наступила, зажгла я свечи, в сундуке найденные. Странные, черные, со знаками непонятными, ну так кто тех бабок-ежек знает? Я тружусь, а кот все под ноги мне бросается и мяукает истошно.

Закончила я дела наконец, стол накрыла, сижу, хозяйку жду. А хлеб и гусь так пахнут вкусно! Я слюну глотала-глотала, да не выдержала, ножку жирную гусячью оторвала и крылышко, да кусочек хлеба отрезала. Ах, хорош хлеб оказался, да и гусь мягкий, будто халвой да пряниками всю жизнь питался! И приправы вкусные!

– Вот дура-де-е-евка! – вдруг слышу, говорит кто-то. Оборачиваюсь, а то кот! – Вот Яга приле-е-етит, не сносить тебе головы!

Я от страха как завизжу! Кот уши лапами зажал, глаза зажмурил.

– Что орешь, блаженная, – шипит, – как банши, будто понимаешь, что я говорю?

Я только вспомнить попыталась, не было ли среди приправ, которыми я гуся обсыпала, мухоморов толченых, как затряслась избушка, затанцевала. Загудело в небесах, засвистело. Гляжу в окошко вымытое – а на поляну, месяцем ярким освещенную, ступа приземляется золотая, словно карета царская. Вышла из нее баба моложавая, красивая, в платье, в котором и царевне надеть не стыдно будет. Лицо молодое у ведьмы, брови черные, а волосы седые в прическу искусную подняты.

– Так-так, – говорит Яга громко, – чую, человеческим духом пахнет. Гости, видно, у меня.

И в окно, из которого я выглядывала, как зыркнет! А глаза ее зеленым как полыхнут, и у меня по спине словно льдом посыпало.

– Незваные, – добавила хозяйка грозно.

Коленки у меня затряслись, и я нырк за печку! Там тепло, тесно, мыши шебуршатся весело. И кот тут как тут, сверху прыгнул.

– Найде-е-т, – мяучит, – тебя, дура-де-еевка, куда залезла? Уж я мяукал тебе, мяукал…

– Ты бы лучше мышей ловил, чем меня учил, – огрызнулась я и дальше за печку протиснулась. А сама голову повернула и на дверь смотрю, подглядываю. Ничему-то меня жизнь не учит!

Заскрипела дверь, распахнулась. Яга встала на пороге, оглядела избушку, за сердце схватилась и в обморок – бух!

– Это она от радости? – у кота шепотом спрашиваю.

– От радости-и, – мяучет ехидно, – беги, де-е-евка прочь, а то она от радости такой и пришибить може-е-ет!

Глава 4

Я из-за печки осторожно выбралась, котомку свою прихватила. Не удержалась – кусочек хлеба в рот отправила, через Ягу переступила, чтобы бежать…

А она лежит, и не дышит, кажется. Совесть меня заела – присела я рядом, по щекам ведьму похлопала, воды в рот набрала, ей в лицо брызнула. А сама от страха едва рядом не падаю. Сейчас как очнется, да как окажется злой!

Яга глаза открыла, и я затараторила:

– Прости меня, тетушка Яга, что незваной гостьей пришла! Кащей сказал, тебе кланяться, у тебя помощи просить! Нужно мне к колдуну Мерлину попасть, на работу к нему наняться! Решила я тебе в службу убрать тут, ужин сготовить, а если недостаточно, то другую работу мне загадай, я все исполню!

Яга мутными глазами на меня посмотрела, снова избушку взглядом обвела и опять глаза закатила.

– Тетушка, – тереблю ее, трясу, водой поливаю, – тетушка, не спи на полу, замерзнешь! А, может, голодная ты? – сообразила я. – Может, гуся тебе дать откусить?

Тут она снова глаза приоткрыла.

– Ты, – спросила слабым голосом, – еще и гусей моих запекла?

– Одного, – ответила я испуганно, отскочила назад и блюдо с гусем ей протянула, – а что, не хватит тебе, тетушка Яга?

Яга взвыла голосом нечеловеческим, так, что я от страха с гусем на печку обратно забралась, а ей в ответ волки из леса на десять голосов провыли. Глазами опять сверкнула, мертвецкими, гнилушечными, ко мне метнулась. Задрала голову, руки ко мне протягивая, и тут ее взгляд за потолок зацепился.

– Паутина моя селекционная, – провыла она горестно, – нетопырчики мои с пометом целебным!

– Помета от них знатно было, – согласилась я шепотом.