Я мысленно возвращаюсь в кабинет Делларда и вынужден признать: он все-таки застал меня врасплох. Пусть и всего на долю секунды. Но если это смогло случиться, что тогда со вторым? Что с тобой, Джули? Что, если однажды утром я проснусь – и забуду, что ты когда-либо существовала? Наверное, в тот день я покончу с собой. Как под гипнозом. Не имея ни малейшего понятия почему.

Я отталкиваю Софию от себя и говорю:

– Уходи.

ЛИВ

Лив: Джули Айлин Новак родилась шестого июня тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года в Берлине, в семье Веры и Тео Новака. Тео Новак – всемирно известный хирург, директор торакальной и сердечно-сосудистой хирургии в берлинской клинике «Шарите», чем обеспечивает своей семье более чем приличный доход. Иначе говоря, Новаки живут в роскоши, в огромном доме в районе Груневальд.

Вера работает учительницей, но вскоре после замужества увольняется, чтобы полностью посвятить себя семье. Сейчас это может показаться старомодным, но мы говорим о конце восьмидесятых, а в те годы подобная модель распределения ролей воспринималась вполне естественно: папа зарабатывает деньги, мама готовит вкусняшки и занимается детьми.

Правда, со временем Вера хочет большего, хочет реализоваться не только как жена и мать. Она начинает заниматься волонтерством – помогает детям и подросткам с психическими заболеваниями. Это, кстати, уже довольно прогрессивный шаг – напоминаю: мы все еще в конце восьмидесятых, когда общественное отношение, например, к депрессии или биполярному расстройству было совсем иным, чем сегодня.

Рождение маленькой Джули становится для Новаков настоящим счастьем, которое только удваивается, когда два года спустя у нее появляется сестра София. В семье также живут кошка и девушка-няня, которая присматривает за детьми, когда Вера занята волонтерством. И вот тут начинается путаница: одну из них – либо кошку, либо няню – зовут Фелин… Ха-ха, Фил, видел бы ты свое лицо! Жаль, я не сняла. Но серьезно: из источников ничего не понятно. В одних говорится, что Фелин – кошка, в других – что девушка.

Фил: М-да, только представь – вот работаешь ты няней, зовут тебя… ну не знаю… Николь или Жаклин, а в газетах потом называют именем кошки.

Лив: С другой стороны, может, даже хорошо, что никто не знает твоего настоящего имени – все-таки речь идет о преступлении, и не каждому хочется оказаться в центре внимания. В любом случае Новаки – как это часто бывает у нас в подкасте – самая настоящая…

Фил: Идеальная семья. Конечно, классика жанра.

Лив: Именно. Я принесла фото, чтобы продемонстрировать, о чем говорю. Судя по всему, оно сделано где-то в девяносто седьмом. Джули тогда было десять лет, а ее сестре Софии – восемь.

Фил: Ого! И где ты его откопала?

Лив: Ах, мон шер! У меня свои источники.

Фил: Оно и видно… Да, сразу понятно, о чем ты. Больше похоже на рекламу стирального порошка, чем на семейное фото. У нас тут мама, папа и две маленькие рыженькие девочки. Сидят вместе на деревянном причале, смотрят в камеру. И все это выглядит каким-то… ну, как бы сказать… фальшиво-идеальным, аж зубы сводит. Девочки с косичками и маленькими бантиками, в одинаковых розовых платьях. Отец – типичный доктор. Харизматичный, но тоже больно идеальный, какой-то… скользкий. На нем голубая рубашка с закатанными рукавами, воротник-стойка, бежевые шорты и темно-синие топсайдеры. А мама… я бы сказал – просто сногсшибательная. Она могла бы быть актрисой. Длинные рыжие волосы, светло-желтое платье…

Лив: Что-нибудь еще?

Фил: Хм, думаю, фото сделано возле дома Новаков – они ведь жили прямо у озера, у них даже был собственный причал. На пледе лежат контейнеры с едой: сэндвичи, фрукты, нарезанные овощи. Все члены семьи улыбаются. Ну… почти все.

Лив: Именно на это я и хочу обратить твое внимание. Джули вовсе не выглядит счастливой, правда?

Фил: Верно. Снимок старый, не очень четкий, но все равно видно, что Джули выглядит грустной. Словно недавно плакала.

Лив: А теперь посмотри внимательнее – может, заметишь еще кое-что…

Фил: Вау! Ничего себе… У нее на платье красные пятна. Это что… кровь?

ТЕО

Мне не по душе, что София поднимается за мной. Упрямая, ну точь-в-точь как мать. Не отвяжешься просто так. Я уже все перепробовал, даже до оскорблений опустился – заявил, что Рихард наверняка разобьет машину, пока будет выезжать с подземной морковки. А Софии сказал, что волосы у нее – кошмар, а фигура – как у вешалки. Неудивительно, что даже летом она ходит в длинных штанах. Такая худющая – вечно мерзнет, дрожит, как мокрая дворняга. Но она все равно плетется за мной по пятам, пока мы поднимаемся по лестнице на третий этаж. Вспоминается унизительная записка на двери туалета, но не вспоминается, мыл ли я сегодня утром эту, как ее там… посуду. Может, вчера мыл. Может, вообще не мыл. Стыдно. Стыдно за то, что не могу вспомнить, мыл ли чертову посуду, и за запах гуляша в подъезде, хотя к нему я вообще никакого отношения не имею. Стыдно за лужицу на ступеньке – может, это вода, а может, пиво или собачья моча. Но больше всего мне стыдно за квартиру, в которой мне сейчас придется наливать дочери кофе. Квартира тесная, страшная – и рядом не стояла с тем домом, в котором София выросла. Не квартира, а памятник моему падению.

Внезапно я разворачиваюсь и взмахиваю руками, как огромная испуганная птица. София едва успевает увернуться.

– Ш-ш, папа, – опомнившись, говорит она. – Тебя зовут Тео Новак. Ты дома, в подъезде своей квартиры в Берлине-Шпандау. Я – София, твоя дочь. Я тебя люблю. Ничего не бойся.

С каждым словом стоящая ступенькой ниже София осторожно тянется к моей щеке, пока не касается ее.

– Прошу тебя, уходи. – Это звучит почти как мольба.

София качает головой.

– Уходи, – повторяю я со злостью.

Она колеблется.

– Давай хотя бы белье заберу… – Глазах у нее блестят, и я не сразу понимаю почему. Знаю лишь одно: ни один ребенок не должен смотреть так на своего отца.

– Не нужно. – И, отвернувшись, тяжело поднимаюсь по оставшимся ступенькам на третий этаж.

Мой мир – это беспорядок, злость и маленькие желтые стикеры, исписанные почерком Софии. На одном написано «Кухня» – он, соответственно, висит на двери, ведущей из узкого коридора на кухню. На холодильнике другой стикер: «Холодильник – только для еды!» Он появился после того, как кто-то по ошибке засунул туда газету. Не знаю, сколько раз я срывал эти дурацкие желтые бумажки, комкал и выбрасывал в мусор. Не знаю не потому, что забыл, – просто даже самый здоровый человек потеряет терпение, если они будут постоянно маячить перед глазами. Я срываю эти стикеры каждый раз, когда начинаю подозревать, что София вот-вот нагрянет с «инспекцией» – назвать это визитом язык не поворачивается. Я не хочу, чтобы она думала, будто ее дурацкие бумажки мне действительно помогают. Не хочу, чтобы она верила, что я больше не ориентируюсь в собственной квартире. Я ведь не дурак, разве что немного рассеян, но это не новость – Вера всегда надо мной подтрунивала, когда я в очередной раз забывал дома портфель.

Ах, Вера, моя Вера… Она готовила лучший в мире беф… как его там. Фамилия знаменитого русского дворянского рода, девять букв: Строганов. Точно.

Мимоходом срываю стикер с кухонной двери и протискиваюсь мимо стола к окну. Если немного постараться, то можно исказить реальность, и дом напротив превращается в сверкающую гладь озера, по которому ветерок качает солнечные блики. Больше нет разрисованных граффити стен, только сочные зеленые деревья, тянущиеся к кобальтово-синему небу. Нет и Софии, которая сейчас садится в машину и замирает, бросая последний взгляд на окно моей кухни. Нет – теперь я вижу Джули. Она садится на велосипед и тоже замирает, завидев меня в окне кабинета. Потом улыбается, подносит палец к губам в заговорщическом жесте и подмигивает. Я качаю головой с притворным укором и тоже улыбаюсь. «Береги себя, ангел мой», – беззвучно шепчут мои губы. Джули понимает меня – сквозь расстояние, сквозь стены, как и всегда. И отвечает так же – без слов, но пронизывающе ясно: «Я люблю тебя, папа».

Потом она, одетая в одну из старых маминых блузок времен семидесятых и в свои любимые джинсы-клеш с дырками на коленках, садится на велосипед и уезжает. Я снова качаю головой и отворачиваюсь от окна. Вера устроила бы Джули взбучку, если б узнала, что, вместо того чтобы сидеть в своей комнате и готовиться к завтрашнему экзамену по биологии, наша дочь встречается с подружками. Или… с каким-нибудь мальчиком? Нет, думаю я. Джули мне рассказала бы.

Улыбаясь, сажусь за стол, беру ручку и открываю медкарту одного из пациентов. Карповая рыба, четыре буквы: орфа. Река забвения в греческой мифологии, четыре буквы: Лета. Цветок духовного пробуждения, пять букв: лотос. Конец жизни, шесть…

Издаю звук, который даже мне самому кажется чужим. Я не в своем кабинете в Груневальде. Я на кухне двухкомнатной дыры в Шпандау. А «медкарта одного из пациентов» – это утренний выпуск «Берлинер рундшау», раскрытый на странице с кроссвордом.

Резким движением смахиваю газету со стола. А потом – в третий раз за день – начинаю рыдать. Рыдать, как младенец.

Прости меня, Джули.

Прости, девочка моя…

ДАНИЭЛЬ

– …У нее на платье красные пятна. Это что, кровь?

Не могу сдержаться и закатываю глаза. Можно подумать, это фото семьи Новак есть только у них. «Мон шер», тьфу ты… «У меня свои источники…» Да ничего у тебя нет, Лив Келлер. Ни источников, ни уважения, ни профессиональной этики, ни малейшего представления, о чем ты говоришь, – разве что «Гугл». Этот снимок можно найти в сотнях вариаций, потому что в свое время его напечатала каждая газета. Я почти уверен, что Тео Новак лично передал снимок журналистам – по крайней мере, именно его он однажды показывал в каком-то телешоу. К тому же на прошлой неделе этот снимок уже обсасывали в другом тру-крайм подкасте. Двое инфантильных ведущих тоже минут десять обсуждали «грустную Джули с красными пятнами на платье», только чтобы прийти к «откровению»: скорее всего, пятна остались от черешни, которая лежала в одном из контейнеров на пледе.

Готов поспорить, сейчас речь пойдет о «зловещем предзнаменовании».

– …все равно жутковато, правда? Будто заглядываешь в будущее…

Я жму на паузу и выдергиваю наушники из ушей. Вот и оно – «предзнаменование». С Джули просто должно было случиться что-то плохое. Один раз у ребенка испортилось настроение, добавить сюда пятно на парадном платье – и все, он уже подписал себе смертный приговор.

Вы хоть сами понимаете, насколько отвратительны? Да, вы, подкастная шваль! Отвратительны и до предела предсказуемы!

Только когда костяшки пальцев начинают ныть от боли, я замечаю, как крепко сжимаю телефон. Качаю головой и расслабляю руку. Людей нельзя переубедить. Они не позволят. Из своего мнения они ткут «истину», а из этой «истины» вяжут петлю.

Почти машинально хватаюсь за ворот и расстегиваю верхнюю пуговицу поло. Сегодня жарко, душно, вечером обещают грозу – значит, нужно закончить смену вовремя, чтобы вернуться домой до ливня. Смотрю в небо, потом снова на телефон в коленях. Чего бы я только не отдал, чтобы хоть раз услышать эту историю такой, какой она была на самом деле! Понятно, что от этой Лив и ее дружка ждать нечего – но надежда… эта гулящая девка снова и снова подкрадывается ко мне со своими вкрадчивыми обещаниями. Нет, решаю я. Больше не куплюсь. Однажды купился, но больше этого не повторится.

Поднимаю взгляд от колен и смотрю на сад. Одна из моих коллег, Анна, гуляет по дорожке с госпожой Лессинг из палаты 316. Они двигаются с черепашьей скоростью, госпожа Лессинг опирается на ходунки. Анна то и дело поглядывает на часы, в то время как ее восьмидесятидвухлетняя подопечная с интересом разглядывает все вокруг. Наблюдаю, как она улыбается и показывает на одно из деревьев – каштан с длинными белыми кистями цветов, – но Анна снова смотрит на часы.

Таков мир. Ни терпения, ни такта, ни сочувствия.