Заметив меня, госпожа Лессинг радостно машет рукой. Прячу телефон с наушниками в карман, приглаживаю волосы и встаю со скамейки, на которой собирался провести обеденный перерыв. Несколько шагов – и я уже на гравийной дорожке, чтобы предложить старушке компанию, которой, судя по всему, ей так не хватает.

– Я сменю тебя, Анна.

Дважды повторять не приходится – она сразу же уходит. Ни прощания, ни благодарности, только короткий кивок.

Качаю головой, потом подаю госпоже Лессинг согнутую в локте руку, словно приглашая на танец.

– Разрешите?

– Даже не знаю… – Она бросает неуверенный взгляд на свои ходунки.

– Они вам не нужны. Ведь теперь с вами я.

Но госпожа Лессинг все еще выглядит неуверенно. Она из людей того поколения, которые не хотят быть в тягость – и которых отучили «быть в тягость» за первые месяцы в доме престарелых, когда обещания семьи навещать как минимум дважды в неделю незаметно сошли на нет и пришла реальность: тебя оставили здесь умирать. Умирать под присмотром таких вот Анн, которые погрязли в собственных заботах.

Быть может, некогда ими и правда двигали благие намерения – делать что-то важное, значимое, – но со временем они поняли, насколько сильно расходятся ожидания и реальность. Зарплаты сиделки едва хватает на аренду. Работа изматывает – физически и морально. Изо дня в день приходится встречаться с болезнями, со смертью – а порой даже видеть в ней подарок.

– Неужто вы откажете, госпожа Лессинг? Вы же разобьете мне сердце.

– Ах, мой милый господин Даниэль, – улыбается старушка и все-таки берет меня под руку.

Мы трогаемся с места – медленно, осторожно, шаг за шагом.

– Если б не вы…

– Уверен, вы с легкостью нашли бы себе другого ухажера.

Госпожа Лессинг хихикает. Я замечаю, что, судя по всему, сегодня ее никто не причесал и не помог одеться. Она слишком тепло одета, на темно-сером свитере видны пятна от яичного желтка и чего-то светлого – возможно, сливок со вчерашнего кофепития. Пятна – и мои мысли снова возвращаются к подкасту. К Джули и следам от черешни у нее на платье.

– Все равно как-то неловко отрывать вас от обеденного перерыва…

– Ну что вы. – Я ласково похлопываю госпожу Лессинг по бледной руке, которая вцепилась мне под локоть в поисках опоры. – У меня все равно не было дел.

– Правда? Вы выглядели таким задумчивым, когда сидели на скамейке… Переживаете из-за работы?

– Нет-нет, вовсе нет. Вы же знаете, как я люблю свою работу.

– А дома у вас все хорошо? Вашей собачке уже лучше?

Я невольно улыбаюсь – есть что-то трогательное в том, как госпожа Лессинг называет мою Куин «собачкой». Если б она видела ее фото, то выбрала бы какое-нибудь другое слово.

– Гораздо лучше, спасибо.

– А ее приступы?

Моя улыбка тут же гаснет. Зря я рассказал о приступах госпоже Лессинг – с тех пор она спрашивает о них при каждом удобном случае. И каждый раз я снова вижу, как Куин захлебывается слюной и воет, будто в нее вселился сам дьявол. Жуткое зрелище. Даже вспоминать больно.

– Стали пореже.

– Слава богу. После того как дети разъехались, мы с мужем тоже завели собачку. Маленького болоньеза.

– Да, вы рассказывали. Его звали Джимми, верно?

– Да… милый маленький Джимми приносил нам много радости… пока однажды не заболел. – Она смотрит на меня. – Вы должны регулярно водить свою Куин к ветеринару, мой милый господин Даниэль.

– С Куин все хорошо, – говорю я. – Просто сегодня мне нельзя задерживаться. Синоптики обещали грозу, а она всегда пугается, когда остается одна в такую погоду.

– О, понимаю. Мне и самой не по себе, когда на улице гремит и сверкает. А мой муж, представьте себе, смеялся надо мной – и в грозу, бывало, шел гулять! – За коротким смешком следует ожидающий взгляд. – Что же вас взволновало?

Пожимаю плечами.

– Я просто слушал подкаст. Ничего такого, что я с удовольствием не променял бы на прогулку с вами.

– А, да. – Госпожа Лессинг понимающе кивает. – Это что-то вроде радиопередачи в интернете, да? Внучка у меня тоже все время подкасты слушает. Кстати, она собирается приехать в гости в выходные.

– Замечательная новость. Давненько она вас не навещала.

– Ну… ей уже тридцать, у нее своя семья. Дел невпроворот. – Губы изображают улыбку. – Что за подкаст вы слушали?

– Подкаст о тру-крайм, что переводится как «реальное преступление». Каждый выпуск ведущие обсуждают преступление, которое произошло на самом деле. Обычно один из них выступает в роли рассказчика, а второй – слушателя, который ничего не знает о деле и искренне удивляется новым фактам, задавая неожиданные вопросы и высказывая свои предположения. – Я качаю головой. Думаю, на самом деле нет там ничего искреннего и неожиданного. Все строго по сценарию.

– Вот и мой муж всегда так говорил, когда мы смотрели телевизор. «Элли, – говорил он, – не верь всему, что видишь. Даже у новостей есть сценарий».

Мы продолжаем идти. Сад – самое красивое место в доме престарелых Святой Элизабет; здесь природа подчиняет себе человека, а не наоборот. Деревья тянутся ввысь, распускаются, пускают побеги – невзирая ни на возраст, ни на погоду. Даже те, что прошлый год не подавали признаков жизни и уже помечены садовником краской под спил, снова оживают, будто назло, и садовнику ничего не остается, кроме как убирать пилу. Что ж, как говорится: «Скрипучее дерево два века стоит».

– О каком же преступлении рассказывали сегодня? – спрашивает госпожа Лессинг после недолгого молчания. – Знаете, мы с мужем частенько смотрели передачу с Эдуардом Циммерманом по второму каналу. Мой муж всегда говорит: «Элли, в мире полно психов».

– Не поспоришь.

– Так о чем же был выпуск?

Я сдерживаю вздох и веду госпожу Лессинг по дорожке в сторону главного корпуса. Обеденный перерыв почти подошел к концу, а моей спутнице не помешает немного отдохнуть – чтобы потом с новыми силами отправиться на гимнастику для пожилых.

– О продаже девушки по имени Джули.

Госпожа Лессинг останавливается и пронизывает меня взглядом. Я на мгновение задумываюсь: не заметила ли она чего-то? Я запнулся? Может, невольно вздохнул? Или прозвучал как-то странно, когда произнес имя Джули? Я откашливаюсь, собираюсь сменить тему. Мне сорок два – возраст, когда начинаешь терять волосы и обрастать лишними килограммами. Возраст, в котором юность с ее возможностями становится дрожащим силуэтом на горизонте. Порой от этой мысли грустно, порой нет, потому что сорок два – это еще и тот возраст, когда понимаешь людей и то, как они устроены.

Возьмем, например, госпожу Лессинг. У таких людей история одна: они чувствуют себя покинутыми. Задают вопросы не потому, что хотят услышать ответ, а потому что надеются, что их тоже о чем-нибудь спросят, ждут случая заговорить о себе. Они знают, что времени у них осталось немного, и хотят рассказать свои истории миру – пока еще могут, – чтобы оставить после себя хотя бы их. Хотя бы одно маленькое воспоминание, крошечную историю, которая, возможно, заставит кого-то улыбнуться – уже тогда, когда комната рассказчика или рассказчицы давно будет отдана новому жильцу.

– Интересно, какой вы были в молодости, – говорю я, решая дать госпоже Лессинг возможность рассказать ее историю. – Готов поспорить, ухажеры за вами толпами бегали.

Она прищуривает живые, внимательные глаза – и, кажется, видит меня насквозь. Потом произносит:

– Вы уходите от темы, мой милый господин Даниэль. Мне интересно, что случилось с этой Джули.

ЛИВ

Лив: Перенесемся немного вперед – в лето две тысячи третьего года. Джули уже шестнадцать, осенью она пойдет в одиннадцатый класс гимназии имени Вальтера Ратенау. До сих пор она была образцовой ученицей. Отличницей. Вся в отца. Ее конек – естественные науки. Джули мечтает после школы изучать геофизику и океанографию, желательно где-нибудь за границей. С этими планами отлично сочетаются увлечения Джули: она обожает все, что связано с водой. Первый сертификат по дайвингу она получила в десять лет, а в четырнадцать – права на управление моторной лодкой. Сейчас дайвинг – одно из ее любимейших хобби, наряду с катанием на лодке, парусным спортом и, конечно, плаванием. Кроме того, они с Софией ходят на занятия по боевым искусствам и танцам. И вот честно – как, черт побери, она все успевает? Не человек, а робот! Ведь, помимо всех этих увлечений, у Джули куча друзей – и парней, и девчонок, – с которыми она постоянно где-то пропадает. Они ходят по магазинам, в кино или собираются у Джули дома – точнее, в старом лодочном сарае на участке Новаков. Там они слушают музыку… и наверняка тайком пьют пиво.

Фил: А еще целуются.

Лив: Подтверждений нет, но да, вполне возможно.

Фил: В этом возрасте – без вариантов.

Лив: Это в шестнадцать-то?.. Впрочем, у Джули действительно есть друзья постарше. Особенно выделяется некий Даниэль В., которому уже двадцать два. И угадай, как они с Джули познакомились?

Фил: И как же?

Лив: Большего клише и не придумаешь. У Джули спустило колесо на велосипеде, и тут мимо совершенно случайно проезжал Даниэль, который сразу же предложил свою помощь. Такой вот рыцарь на белом коне.

Фил: Ой-ёй.

Лив: Учитывая разницу в возрасте, иначе и не скажешь. В общем, они довольно быстро начинают встречаться – что, разумеется, приводит к ссорам в доме Новаков, потому что родители Джули отнюдь не в восторге от этих отношений.

Фил: Что вполне понятно. Он – взрослый мужчина, а она – подросток. Тут у любого зазвенели бы тревожные звоночки.

Лив: Верно. Но дело не только в разнице в возрасте. У родителей были и другие поводы для беспокойства. Даниэль В. – вот, кстати, посмотри фото, – не только похож на Джеймса Дина, но и ведет себя как архетипичный мятежный герой, которых Джеймс Дин обычно играл. Он из бедной семьи, бросил учебу – и, разумеется, совсем не вписывается в мир утонченных Новаков. Кроме того, его влияние на Джули быстро становится заметным. Джули начинает забивать на учебу – а с ее амбициями это может стать серьезной проблемой, – отдаляется от семьи и друзей, потому что почти все время проводит с Даниэлем В. Позже один из лучших друзей Джули в интервью скажет, что тот целенаправленно изолировал Джули от ее окружения.

Фил: Вроде как типичный абьюзер.

Лив: Родители Джули быстро принимают меры и запрещают ей общаться с Даниэлем В. И, ко всеобщему удивлению, Джули подчиняется. Она с энтузиазмом берется за учебу – новый учебный год на носу. Снова проводит время с друзьями, возвращается к своим многочисленным увлечениям. Короче говоря, становится прежней Джули. Но потом…

Фил: Парарарам, зловещая музыка.

Лив: Ну да, как-то так. На календаре – воскресенье, седьмое сентября две тысячи третьего года. Раннее утро, на улице еще темно. Вера Новак только что встала и собирается готовить завтрак для всей семьи. Направляется на кухню и, проходя мимо кабинета мужа, замечает голубовато-белый свет, льющийся из-под приоткрытой двери. Заходит в кабинет и видит, что свет исходит от включенного компьютера. На экране открыт документ «Ворд». А в нем – самое длинное требование выкупа за всю историю немецкой криминалистики. Прежде чем мы подробно его разберем, я коротко перескажу содержание – чтобы ты и наши слушатели понимали, о чем речь. Итак, в письме говорится, что дочь Новаков похищена и за ее жизнь требуют тридцать тысяч евро. Вера бросается в комнату Джули, но той нет. Она в панике будит мужа…

ТЕО

Мне снится, что Вера стоит у изножья нашей кровати и размахивает руками. Слова вылетают у нее изо рта как пули, но до моего сознания не долетают – ударяются о лоб и там застревают. Джули. Что-то с Джули.

Вера стремительно обегает кровать и хватает меня за руку. Как врач, я привык к экстренным ситуациям, где каждая секунда на счету, ведь малейшее промедление может стоить жизни. Мое тело и разум автоматически переключаются в режим немедленного реагирования. Я говорю:

– Успокойся.