«Вовчик», значит. Походе, мы знаем друг друга. В памяти шевельнулось, но ничего не всплыло. – Да так… – ухмыльнулся я. – Живу помаленьку. Дела бедовые, бабки дармовые.

Он мельком кинул взгляд на камеру, смотревшую из угла коридора на нас в упор. Наклонился, понизил голос до шёпота: – Ты чё, не заходишь? Когда планируешь зайти? – Зайти… куда? – уточнил я.

Вахтёр хмыкнул, с важным видом подвинул свой сканворд. – Э-эх ты… – он крутнул ус. – После уроков заходи, как договаривались. Где обычно.

Мне не особо хотелось ломать комедию, зная, что завуч ждёт меня в кабинете. – Обычно это где? – спросил я в лоб. – В чулане, ёпта, – зло шепнул вахтёр, покосившись на камеру.

«В чулане». Смутная картинка мигнула в памяти, показывая – старая лампочка, связка старых ключей на гвозде. Значит, «общие дела» у нас были. Какие именно, пока не скажу, но допустим. – Лады, – сказал я. – Забегу. А Софы кабинет где? А то я запамятовал.

Вахтёр ткнул ручкой с погрызенным колпачком, которой разгадывал сканворд, на лестницу. – Второй этаж, направо до упора, по коридору – и в самый конец. И… – он ещё раз глянул на монитор, сдвинул в мою сторону толстую, как ремень, бровь. – Ты там… осторожнее. Она ядовитая нынче, чего-то ей там из родкомитета понаписали. Чат у них, понимаешь, «военизированный». Один писк оттуда – и Мымра любого в клочья разорвёт, как Тузик грелку. – Чат? – переспросил я. – Ну это их… стая такая в телефоне. Язык без костей, короче, – вахтёр отмахнулся и внимательно на меня посмотрел.

Морщины на его лбу сложились гармошкой. – Похудел бы ты, Вовчик. А то дышишь, как паровоз. – Работаю над этим, – заверил я.

Из динамика под потолком зазвенел звонок. И через несколько секунд поток учеников хлынул по коридорам. – Володя, после уроков не забудь… – Обязательно, – кивнул я. – Спасибо, отец.

Я вышел, закрывая за собой стеклянную створку. На секунду бросил взгляд на экран с картинкой с камеры из спортзала. Там мои «дети» расходились после физры.

Я двинулся к лестнице, лавируя среди потока оболтусов. Поднялся на второй этаж, не без интереса рассматривая плакаты на стенах:«Личная безопасность в сети»,«Буллинг – стоп!»,«ЗОЖ – наш выбор».

Ни черта непонятно, но очень интересно. В моё время на каждый из плакатов пририсовали бы пару-тройку непотребств и обязательно что-то вроде «Вася – лох» или «Здесь были…».

Коридор вывел меня в конец крыла, где висела табличка:

«Заместитель директора по воспитательной работеМымряева София Михайловна».

Вот и понятно, откуда «мымра». С табличкой не поспоришь.

Не стучась, я толкнул дверь и вошёл внутрь. – Вот вы где! – завопила София, едва я вырос на пороге.

Она выглядела так, словно минуту назад её сунули в барабан стиральной машинки и включили отжим. Волосы торчком, пряди прилипли к вискам, лицо белое, глаза округлились. В руках она держала телефон в красном чехле. – Что вы себе позволяете?! – почти закричала она, и голос завуча предательски сорвался. – Родители уже штурмуют чат!

Я прикрыл дверь ногой, глянул на неё. – Соф, ты чё колотишь? Нормально же общались.

Прошёл вглубь кабинета, мимо шкафа с папками, и, не спрашивая разрешения, налил себе воды из чайника в пластиковый стаканчик. – Вообще-то кипячёную воду пить вредно!

Завуч с упрёком во взгляде выхватила стакан и подставила его к какому-то белому агрегату в углу. – Это чё за штука? – лениво спросил я. – Кулер! – отрезала она.

Я посмотрел, как из пластиковой трубки тонкой струёй течёт вода. Стакан наполнялся. Вот же придумали приблуду…, а насчёт вредно или не вредно кипячёная вода – поспорить можно. Раньше такую только и пили. Ну или прямо из-под крана.

Я взял стакан, осторожно отпил. Вода оказалась мягкая, прохладная, с каким-то вкусом свежести, будто её через фильтр пропустили. – Спасибо, – сказал я, усаживаясь на диван. – Так чё за кипиш? Кто куда, кого?

Я перекинул ногу на ногу, развалился на диване. – Давай, Софа, выкладывай. Ты ж меня сюда звала. Ну, так звезда светись.

Её глаза чуть дёрнулись, как у кошки, которую погладили против шерсти. Телефон в руке Софы мигнул новым сообщением, и она крепче сжала его, будто собиралась швырнуть в меня. – Владимир Петрович, я не знаю, где вы нахватались этой… блатной романтики! – вдруг взвизгнула завуч.

Подскочила ко мне, так что каблуки лязгнули по полу, и сунула экран телефона прямо в лицо. – Послушайте! Нет, вы только послушайте!

Я услышал собственный голос: – Можно Машку за ляжку…, а у меня вариантов всего два: ответить быстро и ответить ещё быстрее. Я после больнички не отошёл, клинит меня, как контуженного. Сначала делаю, потом думаю. Так что не испытывай, Борзый.

Я сразу припомнил, как Борзый положил свою «коробочку» на край стола, экраном вниз. Значит, не просто так. Гадёныш специально запись включил! Стукачок мелкий… руку мне жал, а сам… сливает. – И чё? – я вскинул бровь, глядя на Софию. – По сути, с Аладдином побазарили.

– «По-базарили», значит! – София вспыхнула, щёки её пошли пятнами. – Вы понимаете, что это – разжигание межнациональной розни?! И ещё обзываетесь! Юношу Исмаилова назвали «Аладдином» и «Борзым»!

Я хмыкнул. – Да ладно вам, какая розня. Я же ему ласково погремуху дал. С любовью, считай.

София побледнела ещё сильнее. – «Ласково»?! – выкрикнула она, но тут же запнулась, явно пытаясь вспомнить. – Его зовут… Бо… Бу… – Вот! – я усмыхнулся. – И я про то же. Ты сама имени его не помнишь. А я, между прочим, с памятью теперь не дружу, после больнички всё клинит. Вот и выкрутился, чтобы не запутаться.

Я сделал глоток воды, медленно, нарочно показывая, что паниковать не собираюсь.

София трясла телефоном, а я всё так же сидел на диване, перекинув ногу на ногу и улыбался краешком губ. – А что вы на это скажете?! – завуч повысила голос.

Телефон с красным чехлом трясся так, будто пистолет, направленный прямо мне в лоб. – Кто-то уже даже титры налепил! Вот, читайте: «Новый физрук – тиран. Помогите!» Видите?! Это уже разошлось по всем чатам! Родители требуют объяснений!

Я только коротко плечами пожал. София заметила мою невозмутимость и перешла в атаку. На экране появилось видео. Там я, прямо посреди коридора, держу мелкого шкета за шкирку. На записи мальчишка болтается, как дохлый котёнок. – Вот как вы это объясните, Владимир Петрович?! – завуч повысила голос ещё сильнее. – Вы применили физическую силу к ребёнку! – Ничего. Подрастёт – спасибо скажет. Это методы воспитания такие. – Какого ещё воспитания?! – София аж задыхалась. – Вы понимаете, что это нарушение прав ребёнка?!

Я опёрся локтем на колено, наклонился вперёд, стакан отставил на стол. – Макаренко слышала? – спросил я. – Великий педагог, всё такое. Так вот он говорил: ребёнка ударить можно, но унизить нельзя. Ты в педюшнике училась, или лекции не посещала?

У Софии на лице проступила смесь ужаса и недоверия одновременно. А я, хоть и оставался спокоен внешне, внутри ощущал только одно – недоумение. В моё время такие жалобы в голову бы никому не пришло писать. – А если по-серьёзке, Соф, – я ткнул пальцем в экран её телефона. – Хреновая эта затея – родительский чат. Ты в кучу и родителей, и учеников свалила, вот они и сидят, сопли жуют.

Я по-настоящему удивился. В моём сознании не укладывалось, как можно существовать подростку, если каждая его выходка тут же летит мамке в телефон. – Как молодёжь в принципе в таких условиях живёт? – продолжил я. – И что из них потом вырастет?

Завуч стиснула губы, а я поднялся с дивана и направился к выходу из кабинета. Херня это всё на постном масле… по их лекалам я работать не могу, а растить из молодёжи туфяков – не буду!

Глава 5

Я шёл по длинному коридору, когда навстречу мне вышел худой парнишка с охапкой цветов, шлёпая шлёпанцами по линолеуму.– Можно спросить? – остановил он меня.Весь запыханный, на лбу пот от беготни.– Спрашивать не надо, можешь поинтересоваться, – ответил я, не сбавляя шага. – Чё надо, молодой?– Доставка роз, в кабинет сорок два. Подскажите, где его искать?

Я всё-таки остановился, смерил пацана взглядом. На нём была футболка с надписью «Долина роз». Неплохо придумали – теперь, выходит, цветы можно с доставкой заказывать.– А хрен его знает, – сказал я честно.– Вы здесь не работаете?– Первый день, – пожал я плечами.– Ладно, буду искать, – пробормотал он и пошёл дальше по коридору, шаркая подошвами.

Я двинулся дальше к директорскому кабинету. Уже тянулся к ручке двери… и в этот момент она резко распахнулась, и я столкнулся нос к носу с секретаршей.Она выскочила, едва не сбив меня с ног. Стройная, как кукла с витрины игрушечного магазина. Волосы уложены, фигура отпад…, а вот лицо…Казалось, будто лицо её покусали пчёлы, оставив следы. И по такому случаю эта вполне себе миловидная девчонка надела медицинскую маску. Наверное, чтобы народ не пугать своей «красотой».– К директору нельзя, – резко заявила она, поправляя свою короткую юбку и чуть прищурив глаза. – Ему из гороно только что позвонили.

Я остановился и, смерив её глазами, игриво подмигнул.– А если очень осторожно? – сказал я нарочито доверительным тоном. – Мне ведь надо уволиться. Сориентируй, как это правильно сделать.

Она замялась, словно не ожидала такого наглого напора или того, что я собираюсь увольняться.Я покосился на доставщика, который тщетно искал сорок второй кабинет.– Эй, брат! – позвал я, махнув рукой.Парень остановился, глянул на меня с подозрением.– Одну розу дай, будь так любезен, – попросил я.– Чего? У меня же посчитано, – сказал он и крепче прижал охапку.

Я сунул ему купюру в ладонь и подмигнул.– Скажешь, что не доложили.Он покачал головой, но всё же вытащил одну розу и протянул мне. Я взял её и, не раздумывая, вручил секретарше.– Держи, настроение тебе подниму.

Она растерялась, щеки запылали, взгляд метнулся в сторону, будто она не знала, куда спрятаться. Поклонников у неё, наверное, хватало без меня, а когда это «пчелиное» воспаление спадёт – так вообще будет Клаудия Шифер. Но бабы они ведь как устроены – окажи знак внимания, и она расплывается, как масло на сковородке.Секретарша заморгала, рассматривая розу.– Ну… проходите. Можете взять лист бумаги и написать заявление.

Мы зашли в небольшой закуток, где она сидела за компьютером. Я присел на край стула у её стола, взял из рук белый лист бумаги. Положил на гладкую поверхность, постучал ручкой по полю.– А чё писать-то? – спросил я, глядя на неё.

Девчонка чуть вздёрнула подбородок, стараясь сохранить деловой вид, хотя румянец ещё не ушёл с щёк.– Ну… заявление, в произвольной форме, – она достала из папки образец, протянула мне. – Вот так, например.

Я взял бумажку, пробежал глазами: «Прошу уволить меня по собственному желанию».Я усмехнулся.– Не, фигня какая-то. Никогда ни у кого ничего не просил.

Я отодвинул образец в сторону. Секретарша моргнула, будто не сразу поняла, что я сказал, и не без интереса продолжила наблюдать, как я склонился над листом и начал писать по-своему. Ручка царапала бумагу, буквы ложились неровно – всё-таки в новом теле я писал первый раз.Закончив, протянул лист секретарше.– Вот, держи.

Девчонка взяла моё заявление и, только взглянула, брови её уже поползли вверх. Потом она прочитала вслух, будто не веря глазам:– Обозначаю, что с сегодняшнего числа работать не буду, не потому что западло, а потому что так ситуация завертелась… – секретарша замолчала, глянула на меня поверх листа. – Владимир Петрович, мне кажется, такое заявление директор не примет.

Я вскинул бровь.– С хрена ли баня та упала? А куда он денется? Я ему сам занесу.

Девчонка лишь поправила маску, не стала возражать.– Кстати, – я поднял палец, остановившись у самой двери в кабинет директора. – Меня тоже, как-то, пчёлы покусали. Знаешь, что помогло? Народное средство. Намазал… чесноком. Жжёт падла, зато отёк сразу сходит.

Девчонка аж вспыхнула, залилась краской и быстро опустила глаза в бумагу. Че она, интересно, так реагирует? Помочь же хочу!