Мы сели за кухонный стол, и слова полились рекой. Тамара говорила о том, что нельзя позволять сесть себе на шею. А я слушала, впитывая её простую мудрость, которой мне так не хватало.

– Послушай старую женщину, Селин, – наклонилась она ко мне, понизив голос. – Вечером хозяин будет один. Дела у этой… фифы, пойдет песню записывать. Смех, да и только! Кому сдалось ее кудахтанье? Но ты должна быть готова.

– К чему готова? – переспросила я, чувствуя тревогу.

– Завладеть вниманием мужа, – твёрдо сказала Тамара. – Сними свой платок, – она коснулась края моего убора. – Волосы твои красивые, как летняя ночь, пусть он их увидит. Надень платье цвета спелого граната, я его поглажу к вечеру и принесу в твою комнату. Оно на тебе огнём будет гореть. Выйдешь к Тамерлану Аслановичу не как тень, а как хозяйка. Подай ему чай сама. Не смотри в пол. Говори уверенно. Ты его законная жена, а не служанка! Пусть он вспомнит, кого привёл в свой дом.

В её словах не угадывалось коварства, только простая женская хитрость, проверенная веками.

– Хорошо, Тамара, – тихо сказала я. – Я пойду.

Что мне еще остается делать, кроме как попробовать соблазнить своего же мужа? Она одобрительно хлопнула ладонью по столу.

– Вот и умница! А теперь иди, отдохни. Вечером всё будет, как надо. Я приготовлю его любимые сладости. А ты проследи, чтобы он выпил чай, в нем будет подмешан особый ингредиент, – подмигнула она.

Я вышла из кухни, и мир вокруг будто изменился. Холодный дом уже не казался такой неприступной крепостью. В нём жил мой союзник. А еще у нас родился очередной наивный план.

Сегодня я сниму перед Тамерланом платок.

И тогда он оценит меня.

Уже вечером я покорно стояла за дверью кабинета мужа, чувствуя, как дрожит поднос в моих руках. Фарфоровые чашки мелко позвякивали. Что из этого выйдет?

Я сделала глубокий вдох, уловив запах кардамона от чая и сладость пахлавы, которую приготовила Тамара.

Платье цвета граната, о котором она говорила, мягко шуршало вокруг ног. С открытой головой, непривычно легкой без платка, я казалась самой себе обнаженной.

Решительно толкнула дверь.

Тамерлан сидел за массивным столом, уткнувшись в бумаги. При свете настольной лампы его профиль казался высеченным из камня – резким, непроницаемым. Он даже не поднял головы при моем появлении.

– Я принесла вам чай, – сказала я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. Он прозвучал тихо, но четко.

Он взглянул мельком, автоматически, готовый кивнуть и вернуться к документам. Но его взгляд вдруг задержался на мне.

Скользнул по платью, по распущенным волосам, упавшим на плечи темной волной. В его глазах мелькнуло не удивление, а скорее мимолетное замешательство, будто он увидел незнакомку в своем доме.

– Спасибо. Поставь и иди, – проговорил он, и его голос наполнился привычным раздражением. Он снова наклонился над бумагами, явно давая понять, что не намерен со мной говорить.

Сердце упало. Вся моя выстроенная уверенность начала трещать по швам. Но я вспомнила взгляд Тамары и ее наказ: «Настаивай на том, чтобы он выпил чай. В нем секретный состав».

Я не ушла. Аккуратно поставила поднос на край стола, рядом с его локтем. Звон чашки о блюдце прозвучал громко в тишине комнаты.

– Супруг, – в мой голос прокралась настойчивость, которой я сама в себе не знала. – Это особый чай. Тамара готовила. Он… снимает усталость. Попробуйте, пока не остыл.

Он медленно поднял голову. Теперь в его глазах плескалось чистое раздражение.

– Я сказал, поставь и иди. Я не нуждаюсь в твоей заботе. А ты не в том положении, чтобы настаивать.

Его слова обожгли, как пощечина. Но я уперлась. Внутри все кричало, чтобы я убежала, спряталась, но я вспомнила победный смех Людмилы после слов о том, что она возьмет себе псевдоним «Селин», и не сдвинулась с места.

Просто стояла, глядя на него, на эту чашку с темно-янтарной жидкостью, в которой, как потом призналась Тамара, была щепотка какой-то горной травы, «чтобы сердце хозяина смягчилось и глаза открылись».

Мы померялись взглядами несколько секунд, которые показались вечностью. Муж, кажется, ошеломлен моим неповиновением.

С легким, презрительным вздохом, будто делая одолжение, чтобы попросту от меня избавиться, он взял чашку.

Отпил один глоток. Потом второй, уже не торопясь, задумчиво.

Его взгляд на миг расфокусировался, и Там уставился в пространство перед собой.

– Довольна? – спросил он оттаявшим голосом. – Можешь идти.

Я кивнула, развернулась и пошла к двери, чувствуя, как гранатовое платье теперь кажется мне просто тряпкой, а весь этот план – детской, жалкой затеей. Он увлечён другой, и не видит во мне женщину!

Я уже взялась за ручку, когда голос Агаларова остановил меня:

– Селин.

Он произнес мое имя, и я с готовностью обернулась.

Тамерлан смотрел на меня. Не сквозь меня, как обычно, а именно на меня. Его темные глаза, обычно такие сосредоточенные и отстраненные, теперь светились каким-то странным, глубоким блеском.

Он будто впервые за долгие месяцы увидел кого-то кроме своей пассии. Женщину в его доме. Может быть, даже свою жену. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать. Воздух между нами сгустился, наполнился невысказанным вопросом.

И в этот самый миг, разорвав хрупкую паузу, пронзительно и нагло зазвонил его телефон. Это Людмила, подумала я.

Странный блеск в его глазах погас, сменившись привычной сосредоточенностью, а затем – легкой досадой на помеху.

Он взял трубку, и его голос, обращенный к ней, стал мягким и снисходительным.

– Да, Людочка, я слушаю тебя…

Я вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Порог кабинета снова стал границей его мира, в который у меня не было пропуска…

Глава 5

Мы с Тамарой сидели за большим кухонным столом, уставленным мисками с мясной начинкой и мукой, и лепили хинкал.

Шлепок теста, стук ножа, бульканье бульона в огромной кастрюле на плите. Эта простая работа, знакомая с детства, действовала как душевная терапия.

– Не расстраивайся, моя дорогая Селин. Пробудим мы супруга твоего от этого сна горячечного. До нее он ведь нормальным был! Приворожила его мерзкая Людка, вот как пить дай, ходила к колдунье, бесстыжая. Но ничего-ничего, мы тоже кой-чего умеем, – Тамара посмотрела на меня прищуренными, добрыми глазами.

– А давай споём? Старую нашу, «Песню двух сестёр». Помнишь?

Помнила ли я? Конечно. Эта песня жила где-то в глубине памяти. Её пели женщины на свадьбах и во время выполнения домашней работы.

Тамара начала тихонько напевать знакомый мотив, катая в ладонях шарик теста:

– Ай, ла-лай, родная моя! Пока руки заняты, душа поёт…

И что-то во мне дрогнуло.

Я закрыла глаза на секунду, позволив звукам унести меня далеко-далеко, к дымным очагам и звёздам, которые там, в горах, казались близко-близко.

И когда подошла моя очередь, я начала петь:

– «Ай, да наша песенка, звонкая, как сталь!

На кухне нашей тесно, но лишь бы гость не зря пришёл!

Шепчем мы судьбам назло, заливая чаем грусть:

Что сестра сестре верна – это главное из уст!»

Закончив куплет, я открыла глаза и встретила взгляд Тамары. Она не пела. Она просто смотрела на меня, и на её лице было нечто среднее между шоком и восхищением. Лепёшка теста так и застыла в её руке.

– Что такое? – спросила я, смущённо отводя взгляд. – Фальшиво получилось?

– Фальшиво? – Тамара фыркнула, отложив тесто. Она вытерла руки о фартук и пристально, почти строго уставилась на меня. – Дитя моё… Да где же это фальшиво? У тебя голос… Голос, как у соловейчика. Чистый, звонкий. Аж сердце замирает.

Я покраснела, уткнувшись в своё тесто.

– Ну, скажете тоже… Просто песню спела.

– Просто песню! – передразнила она по-доброму. – С таким голосом на сцене стоять надо, Селин-джан, людям душу согревать. А не… – она понизила голос, хотя кроме нас на кухне никого не было, – а не этой курице бесхвостой, Люде, место уступать. Ты душой петь можешь. Это дар. И он у тебя есть.

Её слова обожгли меня неожиданной теплотой. Никто никогда не говорил мне такого. В моём мире ценились тишина, покорность, умение не выделяться. А тут… «дар».

– Спасибо, Тамара, – прошептала я. – Я… даже не думала никогда.

– А ты подумай, – сказала она уже серьёзно, снова принимаясь за лепку. – Мир не справедлив, милая. Иногда всё самое ценное лежит у нас под самым носом, а мы и не видим. Потому что глаза в землю опущены, как учили нас деды. – Она метко швырнула готовый хинкал в кипящий бульон. – Подними голову. Хотя бы здесь, на кухне. И давай, запевай снова. Пусть эта каменная коробка слышит, кто в ней на самом деле живёт!

И я запела. Уже громче, уже увереннее. И наш с Тамарой дуэт, под аккомпанемент булькающей воды и стука ножа, заполнил кухню такой печальной красотой, что даже стены, казалось, прислушались.

Песня лилась сама собой, подхваченная Тамарой, которая теперь вторила мне густым, грудным подголоском. Мы уже не лепили. Мы пели и улыбались друг другу.

А потом в моих руках оказалась деревянная толкушка для картошки. Смеясь, я поднесла её к губам, как микрофон, и закружилась посреди кухни, подбивая такт каблучком. Платье взметнулось, как пламя, волосы развевались.

И в этом кружении, во время кульминации песни, вдруг я увидела его.

Тамерлан стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. На его рубашке расстегнутый воротник, волосы слегка растрепаны, а в темных угадывался рассеянный блеск.

Быстрого взгляда хватило, чтобы понять – он навеселе. Но не агрессивно пьян, а скорее… расслабленно. И он слушал мое пение и смотрел мой танец. На его губах играла тень удивленной, непроизвольной улыбки.

Песня оборвалась на полуслове, словно ее ножом перерезали. Толкушка замерла в моей руке.

Весь жар, вся раскованность мгновенно испарились, сменившись ледяным потоком стыда.

Я почувствовала, как огненная краска заливает щеки, шею, уши. Я стояла посреди кухни с распущенными волосами, с деревяшкой в руке, как последняя дурочка, застигнутая врасплох.

Тамара тоже замолчала, ее взгляд быстро и оценивающе скользнул от меня к хозяину и обратно.

Тишина повисла густая, неловкая, нарушаемая лишь тихим шипением пара из кастрюли.

– Продолжай, – сказал Тамерлан. Его голос чуть хрипловатый от выпитого. – Почему остановилась?

Я не могла. Весь этот порыв, вся эта искренность – она была только для кухни и для Тамары, в которой я почувствовала родственную душу.

Но не для него.

Не сказав ни слова, просто бросила толкушку на стол, схватила со стула свой платок, который скинула перед пением, и, не глядя ни на кого, ринулась к двери.

Проскочила мимо него, чувствуя, как от него пахнет дорогим коньяком, и выбежала в темный коридор. Тамара намекала, что они с Людой пошли в ресторан, отмечать запись ее песни. Только вот вернулся он, похоже, один.

– Селин! – донесся голос мужа со спины, но я уже летела по лестнице наверх, в свою комнату, где можно было спрятаться от этого внезапного, смущающего внимания.

Захлопнула дверь спальни, прислонилась к ней спиной и зажмурилась, словно могла стереть увиденное.

Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно. Не от страха, от стыда. Какой же я выглядела дурехой! Танцевала с толкушкой, как шут на празднике, а он… всё видел.

Но сквозь жгучую толщу смущения пробивался странный трепет. Тамерлан попросил меня продолжить. Не приказал замолчать, не бросил презрительный взгляд, а стоял и слушал. И в его взгляде, том самом, что я поймала в дверном проеме, не было насмешки.

Было удивление. Почти что… интерес. Как будто он увидел не свою тихую, невзрачную жену, а кого-то совсем другого. Ту самую, о которой говорила Тамара. Ту, у которой есть дар.

Я медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. В ушах еще звенел отголосок нашей песни, а перед глазами стоял его образ – расслабленный, без привычной брони.