Но когда я выхожу из кабинета, Артур догоняет меня и закидывает руку мне на плечи, резким движением прижимая к себе.

– Да ладно тебе, Катюх, ну будь человеком, всего одна прогулка! Или поцелуй, а? Всего один.

Этот «всего один поцелуй» будет стоить мне слишком много нервов, конечно, я не соглашусь ни за что на свете. Именно поэтому я сбрасываю руку Артура со своих плеч и хочу убежать, как вдруг понимаю, что проигрываю сразу, как только беру его руку в свою. Потому что он перехватывает, впечатывается своими губами в мои и не отпускает меня несколько секунд, прижимая к себе ближе.

От шока срабатывает защитная реакция: я застываю на пару секунд, превращаясь в неодушевленный предмет.

И мне… удивительно не противно. Это, к слову, на самом деле намного приятнее любого касания Олега. Артур симпатичный парень, пусть мне на него плевать на самом деле, но…

Я отталкиваю его и чуть не плачу. Не потому, что он украл мой первый поцелуй, странно прозвучит, но этому я даже немного рада, если хорошо подумать. Рада, что это был кто угодно, но не Олег.

Отталкиваю его и чувствую, как сердце сбивается с ритма по другой причине: я замечаю в другом конце коридора своего охранника, который уже держит телефон у уха. И я точно знаю, что и кому он докладывает… И лучше бы нам разбиться в аварии по пути, чем мне оказаться дома в лапах этого урода. Потому что к этому я не буду готова точно никогда в жизни.

Ни-ког-да…

* * *

В доме Олега странно тихо, но я даже не надеюсь проскользнуть незамеченной в выделенную мне комнату. Я не могу назвать это место своим домом и спальню своей, потому что ощущение «дома» тут не присутствует. И комната тоже не моя. Я совершенно не чувствую там уединения и умиротворения. Я повсюду чувствую его взгляд, и он липкими пятнами ощущается на коже круглые сутки.

Вопреки пониманию, что о моем присутствии тут уже доложили, все равно стараюсь быть тихой, но не успеваю даже пройти всю гостиную, замираю у первой ступеньки, ведущей на второй этаж лестницы, как дверь кабинета справа с противным скрипом открывается и выходит он. Тот, кого я ненавижу всем своим сердцем. И презираю. Тот, кто снится мне в кошмарах и является самым жутким сном наяву. Тот, кто просит называть его папой, а на деле не удостаивается даже звания адекватного отчима.

– Ну здравствуй. – Он тянет буквы и напоминает мне этим удава из мультика. Только тот был добрый, а этот змей ядовитый и противный. Он ко мне приближается, его руки в карманах, а на лице эмоция, которую разгадать невозможно. Я отшатываюсь машинально, никак не могу перебороть себя и стоять ровно до последнего, я не настолько сильная, не настолько умею делать вид, что мне совершенно не противно его присутствие рядом. Он стоит в метре от меня, а мне уже хочется помыться.

– Привет, – хриплю в ответ и делаю шаг на первую ступеньку лестницы. Рвануть бы сейчас наверх и запереться в спальне, но он догонит, я же знаю. Уже догонял. Хватал за руки и выкручивал их до синяков, а потом объяснял, почему от него никогда не надо сбегать. Именно поэтому стою, ощущая быстро бьющееся от страха сердце где-то в горле.

– Ты знаешь, мне тут передали одну информацию, – говорит он. Я закрываю глаза. Конечно, тебе передали. Как будто могло быть иначе, ты ведь знаешь каждый мой шаг, верный и неверный. Ты знаешь, что я ем в кафетерии на обед и с кем разговариваю после пар, потому что ты чертов маньяк, помешанный на дочери своей жены. Ненормальный, неуравновешенный.

– Это было случайно, – начинаю оправдываться. Это необходимо. Я мечтаю, чтобы он послушал меня и отпустил, не трогая. – Я ничего такого не хотела, я…

– Я знаю, детка. – Он делает шаг и оказывается вплотную ко мне, и вот тут эта чертова ступенька вообще не играет мне в плюс, потому что так мы оказываемся одного роста. Почти нос к носу. Клянусь, меня вырвет прямо сейчас на его дорогущую рубашку чертовым цезарем с курицей, который я съела пару часов назад. – Я знаю, что ты не стала бы.

Он кивает, и я тоже киваю в ответ, только бы его душонка успокоилась и поверила в этот бред. Только бы он отпустил и не тронул. Пусть верит в то, что я не стала бы, пусть верит в то, что меня заставили и мне было неприятно, – пусть. Я готова подтвердить что угодно, только бы он меня не касался, но…

Все мечты рассыпаются прахом тут же, когда его противная и слишком горячая ладонь ложится на мою щеку. Она обжигает дикой болью, тошнота усиливается. Я чувствую его дыхание слишком близко и не могу закрыть глаза, потому что боюсь потерять хотя бы зрительный контроль над ситуацией.

Раньше он только унижал, бил, уничтожал морально и разрывал мою душу в клочья. Я была изгоем в этой семье, но полгода назад что-то изменилось. В очередной раз я получила пощечину, уже даже не помню причину, а потом Олег меня обнял, и… И ощутила что-то твердое в его штанах. Меня чуть не стошнило от ужаса. И с того момента он не дает мне прохода. Издевается, но теперь уже совсем в другом смысле.

– Мне надо делать домашку на завтра, – шепчу какой-то бред. Я не делаю никаких заданий по той же причине, по которой не пишу лекции. Вечерами в своей комнате я пишу сказки, но со стороны это наверняка выглядит как какая-то бурная деятельность, и, даже если в моей спальне все-таки стоят камеры, он вряд ли может заподозрить что-то.

– Сейчас я тебя отпущу, – обещает он, но руку не убирает, – но прежде я просто хочу напомнить. Что никто не может прикасаться к тебе. Никто не смеет тебя трогать. И ты должна объяснить это каждому, поняла? Потому что ты моя. Потому что ты создана только для меня и никто не должен трогать мою чистую девочку своими грязными руками, ясно?

Его голос похож на что-то мерзкое. Как если вилкой царапнуть тарелку или два куска пенопласта потереть друг о друга. По затылку бегут мурашки от отвращения, тошнота усиливается, и я правда на грани того, чтобы вывернуть все содержимое желудка прямо на него. Мне тошно и противно от его касаний и слов, но я заставляю себя сглотнуть, кивнуть и наконец-то убежать в спальню, когда он перестает меня трогать.

Он всегда говорит эту фразу. Что я создана для него и что никто не должен трогать его чистую девочку.

Через два месяца мне девятнадцать. И я боюсь этого дня, точно он станет судным. Я знаю, чувствую, что тогда он перейдет все грани. И мне очень нужно отсюда выбраться до этого момента, иначе дальше жить эту жизнь я просто не смогу.

Потому что буквально пару недель назад он сказал мне, что на мой день рождения сделает мне особенный подарок. И не только мне, но и себе тоже.

Глава 2. Катя

Rozalia – Мне не больно

Я зачеркиваю даты в календаре, отсчитывая дни до своего дня рождения. Точно в тюрьме, рисую эти чертовы крестики на числах, с грустью понимая, что дата казни все ближе и ближе, а вариантов сбежать из этого дома у меня все еще нет.

Остается не так много дней, и они пролетят быстрее, чем может казаться. Я ненавижу этот праздник со своих пяти, я боюсь этого дня каждый год, словно вместо поздравлений мне вынесут смертный приговор. Но в этот раз так и будет, я знаю это. Потому что Олег говорил…

Его ничто не остановит, потому что он слушает только себя, и если даже он уже мне сказал о своих намерениях – мне не избежать своей участи. Откуда ждать помощи, если я даже сказать никому ничего не могу… Мама меня не слушает и даже не пытается слышать, ей словно все равно, что ее дочь уничтожает уже десять лет ее же собственный муж. Она то ли специально закрывает на это глаза, то ли на самом деле так опьянена и ослеплена любовью – я не знаю. Но мама в этой ситуации мне не помощник, а больше мне пойти не к кому. Все работники в доме всегда на стороне Олега, мордоворот в лице охранника меня вообще пугает, а друзей и подруг у меня нет, да и подставлять я никого не стала бы…

В общем, надежда только на саму себя, но я чувствую себя такой слабой, что моего протеста хватает только на то, чтобы осознанно плохо учиться. Я просто понимаю, что любой мой побег будет остановлен еще во дворе этого же дома и тогда точно ничего хорошего ждать меня не будет.

Если только пробовать бежать ночью… Но у нас круглосуточная охрана, куда мне пытаться? Там мужики по два метра ростом, у меня ноль шансов вырваться из их лап и убежать, когда они меня схватят.

Я точно в ловушке, мне больно и страшно, правда, меня спасают только сказки, но и они уже кажутся недостаточным спасением. Чем дальше, тем мне становится страшнее и хуже, но мне всего восемнадцать, и я практически прикована к батарее наручниками, что я могу?..

Сижу на кровати с ноутбуком на коленях и пишу новую главу. В ней моя героиня Маша, девочка восьми лет, попадает в новую семью и… и становится абсолютно счастливой. У Маши есть все, чего не было у меня, и наверняка я вываливаю это все в документ из-за собственных детских травм, не знаю. Но мне нравится, что выходит, пусть эту рукопись и не увидит никто, кроме меня.

Я сижу лицом к двери, чтобы отреагировать в первую же секунду, если вдруг кто-то войдет, потому что понятия «личное пространство» в этом доме не существует. Замок, конечно же, на дверь мне тоже ставить противопоказано, так что остается только постоянно быть начеку.

И не зря. Спустя несколько минут после этих мыслей я слышу поворот ручки двери и за секунду успеваю закрыть блокнот с набросками по рукописи, свернуть документ и открыть из закладок сайт, который якобы нужен мне для учебы.

– А ты все учишься. – Мама входит в комнату с улыбкой, и на пару секунд это кажется даже милым. Словно у нас все хорошо, как раньше, и я во всех жизненных вопросах могу на нее положиться. Как жаль, что это неправда… Как жаль, что ее улыбка – это просто дежурное выражение лица и она даже не замечает, что тревожит меня в этой жизни.

– Ага, – киваю. Конечно, мама тоже не в курсе, что юриспруденцию я всей душой терпеть не могу. Просто потому, что, когда я попыталась ей сказать об этом, услышала очередное: «Дочь, Олег хочет как лучше, ты ему как родная!»

Тошно.

– Отвлекись на секунду, поболтай с мамой. – Ее постоянное счастье немного раздражает, но я все-таки откладываю ноутбук, когда она садится на кровать рядом со мной. Ее разговоры давно не несут для меня никакой важности, просто потому, что мама не обсуждает со мной ничего особенного. В какой момент она решила, что может перестать быть моей мамой, я не знаю, но, очевидно, она перестала быть ею очень давно. И мне очень жаль, что она совершенно не видит в этом проблемы.

– Что-то случилось?

– Я записала нас с тобой завтра на маникюр, стрижку, к косметологу и на бровки! Ты совсем не красишься, я в твоем возрасте уже рисовала стрелки с закрытыми глазами, так натренировалась. Пора начать ухаживать за собой, мальчишкам нравятся такие девочки!

Я с трудом успеваю проглотить огромный ком нецензурных выражений, что тут же застревает у меня в горле.

Самое обидное, что она говорит все это вполне серьезно. Ничегошеньки не понимая!

Я не крашусь, потому что не хочу себя украшать. Только чтобы у него не было лишнего повода на меня посмотреть. Я бы с удовольствием делала укладки, красивые макияжи, носила бы что-то более женственное, мне это нравится. Но я не могу себе этого позволить, потому что у меня и без этого избыток внимания от Олега, еще больше я просто не выдержу.

– У меня нет задачи кому-то понравиться, мам, – закатываю глаза. – Тем более что твой муж против хоть каких-то мальчиков в моей жизни, если ты не заметила.

– Ой, Олег просто волнуется, что тебя кто-то может обидеть, ты же знаешь, как он заботится о тебе! – Мама говорит это так… по-настоящему! Что в какой-то момент мне кажется, что все вокруг меня правы, а вот я уже что-то себе надумала и на самом деле схожу с ума. Ну в конце концов, разве может быть мама настолько слепой?