Ты пахнешь как спасение (страница 5)
Я не могу смириться с ее безразличием, самый близкий человек отдалился от меня настолько, что это просто не укладывается в голове. Я пообещала себе, что не заикнусь при ней больше о своей больной теме, и я сдержу это обещание, как бы сильно плохо мне ни было от молчания и от желания докричаться до нее.
Именно поэтому ноутбук, блокнот, теплый плед и сказки, как и обычно, единственное мое пристанище.
Мама вчера вернулась домой и сделала вид, что ничего не произошло. Вот так просто. Улыбнулась Олегу и позвала меня на ужин, словно не влепила мне пощечину несколько часов назад. А потом я подслушала их разговор… Мама рассказала ему, что ударила меня на эмоциях, но не рассказала, по какой причине.
И он пришел меня жалеть.
И, честное слово, я почувствовала острый укол ненависти к своей матери за это. Потому что, когда он сказал, что пожалеет меня, она это одобрила. Зная мои жалобы в его сторону!
Я чуть не захлебнулась неприятной горечью, когда он подошел ко мне. Гладил по щеке, говорил, что мама вспылила, спрашивал, больно ли. Поцеловал, приобнял. Меня снова чуть не вырвало, честное слово, еще немного, и я перестану сдерживаться. Я ненавижу его.
Особенно за то, как он вчера заправлял волосы за мои уши и поглаживал по щеке. Такой красивый жест, и так опошлил, изуродовал своими чертовыми руками! Испортил все!
Дышу. Стараюсь дышать и снова сосредоточиться на сказке, но воспоминания вчерашнего дня все равно упорно лезут в голову. Слава богу, что сегодня уже вечер воскресенья и скоро начинается учебная неделя. Я, конечно, терпеть не могу свою специальность (в целом сама по себе она хорошая, я не переношу ее только из ненависти к Олегу), но универ – единственное место, где я могу проводить время где-то кроме дома. По факту – ухожу туда прятаться от этого идиота. Другого выхода у меня просто нет.
Слышу шаги в коридоре, сразу же выпрямляю спину, закидываю под подушку блокнот и открываю вкладку с учебными материалами. Моя комната находится в самом углу коридора на втором этаже, тут рядом больше нет спален, и если я слышу шаги, то точно знаю – это ко мне.
Меня передергивает сразу же, я совершенно никого не готова видеть, и по привычке я делаю вид, что усердно учусь, когда дверь в комнату открывается и заходит мама. Улыбчивая и абсолютно довольная жизнью, как и все последние десять лет. У нее в руках чехол для одежды, перекинутый через предплечье, и она с победным видом останавливается у моей кровати и смотрит точно на меня.
А я – в экран ноутбука.
Ее радости я не разделяю, заранее понимаю, что она притащила. Вчера мама пожаловалась, что так и не нашла мне платье на этот чертов ужин, что состоится уже в субботу, через неделю. Сегодня, очевидно, платье найдено. Хочу ли я его? Нет. Волнует ли это кого-то? Тоже, естественно, нет. Все слишком предсказуемо.
– В этом платье ты точно будешь королевой, – сияет мама. – Тут такой вырез на бедре, сведешь с ума всех бизнесменов, – подмигивает мне она.
Я не хочу с ней разговаривать, совершенно нет никакого желания, но… Не могу промолчать.
– Им всем по сорок, мама. Минимум. А мне восемнадцать, ты же помнишь?
– Тебе девятнадцать скоро, – закатывает она глаза, словно вообще не видит никакой проблемы. – Да и что такого? Я же не говорю тебе замуж за них идти! Просто… присмотреться.
– И получить от Олега порцию лекций, что я не имею права общаться с мужским полом. Спасибо, мам, так себе перспектива.
– Ты снова преувеличиваешь.
– Я снова преуменьшаю. Но мы не будем это обсуждать, я четко запомнила твои аргументы против моего мнения, достаточно, спасибо большое, было очень доходчиво.
Щека тут же вспыхивает от воспоминаний и от маминого испепеляющего взгляда. Словно она вот-вот готова зарядить мне вторую пощечину.
– Ты совершенно неблагодарная дочь! – выплевывает она со злостью.
– Благодарю за пощечину. Благодарю за недоверие. Благодарю за наплевательское отношение. Достаточно благодарно?
Я не выдерживаю. Не хотела я так общаться с мамой, хотела просто молчать и не высказывать вообще ничего, но обида гораздо сильнее любых моих желаний. Мне больно, и я пока не научилась скрывать это чувство.
Мама фыркает, психует, недовольна настолько, что даже расширяются зрачки. Она бросает чехол с платьем на мою кровать и выходит из комнаты, громко хлопая дверью. Ну… что же. Я не собираюсь жалеть о сказанном. Честное слово, пусть я и на самом деле буду неблагодарной дочерью, я слишком долго пыталась достучаться в закрытую дверь ее понимания, я просто устала.
Жду еще пару минут и снова возвращаюсь к своей работе, пытаясь найти в ней умиротворение и хоть какое-то спокойствие, и, кажется, только благодаря ей я все еще на плаву…
* * *
Сегодня утро особенно доброе, такими темпами я начну любить понедельники, потому что Олег уехал по делам раньше, чем я проснулась на учебу, и мне не пришлось пересекаться с ним и портить себе день!
День, начавшийся с Олега, – худший день. Но сегодня нет! Сегодня я даже с удовольствием завтракаю и уже точно не разговариваю с мамой, хотя и она не горит желанием со мной общаться, так что в целом это утро целиком и полностью тихое и мирное.
Правда, охранник-мордоворот-водитель все еще раздражает, но в целом он не самое большое зло в моей жизни. Я понимаю, что он просто выполняет свою работу, за которую получает деньги, но вообще-то все-таки мог бы проявить хоть немного сострадания к девушке. Не может он не понимать, что я нахожусь в ловушке! Но жалость в его организме явно отсутствует, поэтому с ним даже разговаривать нет смысла. Я просто молча сижу на заднем сиденье, пока он везет меня в универ. У меня сегодня еще и пара дополнительная, а значит, я вернусь домой на полтора часа позже, чем обычно, – ну не праздник?!
Из машины вылетаю быстро, бегу и чуть не падаю на еще заснеженных дорожках, только чтобы быть подальше от этого громилы Лени. Ненавижу, когда он таскается за мной, чувствую себя максимально неуютно.
Залетаю в холл, показываю охраннику студенческий, бегу на второй этаж, заворачиваю за угол и… врезаюсь в Артура!
– О-о, Симонова, ко мне спешишь? – улыбается он. Боже… Как все не вовремя! Он прижимает меня к себе, очевидно, чтобы я не упала, но лучше я упаду, чем меня в объятиях Артура увидит Леня и сразу же доложит Олегу.
– Пусти меня, быстро, бегом! – шепчу ему и оборачиваюсь по сторонам, надеясь, что охранника все еще нет на горизонте. Вроде бы нет…
– Кать, ну ты что, так обиделась? – спрашивает он, улыбается, но не нагло, нормальный парень на самом деле. – Заблокировала меня, отпустить просишь.
– Отпусти, пожалуйста, я не обиделась, тебе просто очень надо меня отпустить! Вернее, мне надо, чтобы ты отпустил, короче, руки прочь!
– Ладно-ладно. – Он наконец-то отпускает и поднимает руки вверх, словно сдается. – У тебя все хорошо?
Вдруг от этой фразы что-то шевелится у меня в груди. Что-то теплое. Потому что… Поголовно всем вокруг плевать, в порядке ли все у меня. Каждый заботится о себе, и никому нет дела до меня. Олегу. Маме. Всему персоналу дома. Всем по барабану, и эта фраза… Она отдается чем-то настоящим. Так звучит забота? Я не понимаю. Я забыла, что она означает и как проявляется. Но вдруг мне хочется рассказать Артуру все до последней капли правды, просто чтобы открыть душу – ничего больше. Просто чтобы излить боль и поделиться переживаниями, потому что они отравляют меня изнутри, я больше не могу носить в себе все это.
– Если хочешь, поговорим на лекции, – вдруг выдаю ему я. Замечаю, что охранник поднимается на этаж, быстро сбегаю в аудиторию и прячусь на последнем ряду, надеясь слиться со стулом и не привлекать внимания.
Меня никто не трогает, со мной никто не общается, и… Внезапно Артур садится рядом со мной. Замечает даже после моих попыток стать тенью, присаживается рядом, потому что… что? Я сказала, что можем поговорить на лекции? Ему это правда нужно?
– Ну, Симонова, рассказывай, – выдает он. Мне режет слух фамилия, потому что это фамилия Олега. Мама поменяла ее мне еще в детстве, слава богу, не тронула отчество, и я все еще по всем документам Сергеевна. А по папе я Цветкова, вообще-то, и другую фамилию, особенно этого урода, принимать не хочу. – Ты какая-то странная. Мы, конечно, не общались особо никогда, но с тобой что-то не так, явно же. Делись.
– А тебе зачем это надо вдруг? – спрашиваю. Мне правда интересно. Мы с сентября учимся вместе, на дворе конец февраля, он ни разу не спрашивал, как у меня дела, здоровался-то через раз! А тут вдруг спор какой-то, поцелуй этот дурацкий, и он уже сидит рядом со мной и готовится поговорить о жизни.
– Да просто интересно. Ты же нормальная девчонка вроде, закрытая только. Хотя я вот спор дурацкий придумал, чтобы проверить тебя, а ты не такая уж и закрытая, получается… Но что-то не так, это чувствуется. Я тебе вообще не нравлюсь, ты не знаешь, как сказать, поэтому отшиваешь, да? – Он усмехается. Мальчик-красавчик, очевидно, не привык к отказам. И что значит – он придумал спор?! Его не было?!
– Да нормальный ты, – пожимаю плечами. – Я всех отшиваю. Не то чтобы около меня толпы стоят, но… Отношения – не для меня, вот и все.
– Не может такого быть. Красивая девчонка, почему? Обидел кто?
Я не понимаю, как реагировать на эти искренние, интересующиеся интонации. Я к такому не привыкла…
– Слушай… Если я расскажу, ты отстанешь? – выдыхаю. Я совсем из ума выжила, раз и правда собираюсь, но… Я правда не могу больше носить в себе это. Во мне просто нет столько сил.
– Смотря что ты расскажешь.
– Десять лет назад моя мама вышла замуж за мужчину. И все десять лет этот урод портит мне жизнь. Раньше избивал, кричал, унижал. А в последнее время еще и трогает, обнимает, целует, касается коленей и бедер. И чем дальше – тем он больше распускает руки. Его охранник за мной ходит, чтобы докладывать ему о каждом моем шаге. И за тот поцелуй с тобой я отхватила и выслушала, поэтому лучше бы всем держаться от меня подальше, потому что я ненавижу, когда он в очередной раз причитает, что я только его девочка. Поэтому мне не нужны отношения, он не примет их никогда, а мне будет только хуже. Моей маме плевать на все происходящее, а я просто не знаю, как вырваться из этого плена. И ты нормальный парень, правда, просто я немного с трещинами, понимаешь? Если бы мордоворот увидел, как ты меня прижал к себе, когда я в тебя врезалась, дома бы меня ждала очередная вспышка ревности и рассказов о том, что никто не смеет ко мне прикасаться, кроме него.