Трудно сказать, что она в себя включает, но наверняка там упоминается то значение мифа о Барсе в бизнесе, которое трудно переоценить, и авторство которого приписывается дяде. Мухин считал, что контрольный пакет акций юридически может быть у Демьяна, но реальные рычаги, связи, «скелеты в шкафах» и медийная машина в руках Евгения и его команды.

Сейчас Демьяну тридцать два. Он никогда не был женат, что странно. Возможно, это связано с договорённостью с дядей, но проверить не могу.

Спасибо большое Андрею Петровичу, это явно мне пригодится.

Теперь вопрос. Что такого могло случиться, что Барс хочет поменять имидж? Почему он обратился ко мне?

Может быть, он настолько окреп, что хочет скинуть власть дяди? Поменять бизнес? Но успешный бизнес никто не трогает, это слишком рискованно. Может, он влюбился? И его возлюбленная не хочет видеть его таким: безупречным, дорогим, безличным, в тёмных костюмах и белых рубашках? Он хочет сменить униформу хищника, но не знает, как это сделать грамотно?

Я смотрю на его фотографии в интернете. Их полно. Он везде одинаковый, как манекен. Интересно, во что он хочет перевоплотиться?

– Тин, а кто тебе прислал заказ? – врывается отец со своей тревогой за дочь. Он доволен предоплатой, и у него отлегло, когда я ему сообщила, что я оплачу аренду на два месяца вперёд, и ещё хватит на портфолио, но подозревает неладное.

– Один шоумен с телевидения, но умолял никому не говорить, кто он. Прости, пап, я дала слово.

Он мне не очень верит, но ему некуда деваться, иначе бы продолжил докапываться и просить посмотреть договор, а он молчит.

– Что с Макаром? – меняет он тему на вечную сагу о Макаре.

– Ничего. Он мне не нравится, ты знаешь. Постараюсь ему это сказать.

– Напирай на дружбу и так далее, мужики этого не переносят и понимают сразу всё однозначно, – советует папа, – должен отстать.

– Да чего я только ему не говорила уже. Остаётся прямым текстом прямо в рожу сказать, – злюсь я.

У нас нет мамы. Я выросла с папой. Она есть, но я не хочу её знать. Бывшая художница. Она бросила меня, когда мне было три года, и уехала в Америку. Я не общаюсь с ней ещё и из-за отца. Ему это неприятно, я вижу, хоть он и говорит, что надо бы её простить. Не до неё сейчас. Да, и в душе ничего к ней нет.

В США она сменила имя с Анны на Энн. Замужем за Майлзом Баркером, одним из основателей венчурного фонда в Кремниевой долине. Биотехнологии какие-то. Финансово она более чем обеспечена.

Не сидит без дела – успешная владелица галереи современного искусства. Ирония в том, что её галерея специализируется на российском и восточноевропейском концептуальном искусстве. Она продаёт на Запад ту самую сложную, интеллектуальную эстетику, которую её бывший муж, мой отец, безуспешно пытался сохранить в своих научных изданиях. Она построила на этом бренд: изящная, загадочная русская эмигрантка, открывающая миру «неизвестных гениев с Востока». Её жизнь – это светские рауты, вернисажи, благотворительные аукционы, статьи в крутом глянце.

Она всегда была и есть необыкновенно красива. Когда я смотрю на её фото, а я иногда на них всё-таки смотрю, я чуть ли не любуюсь и не восторгаюсь. Представляю, каково было моему отцу. А и сейчас он не может на неё спокойно смотреть, как мне кажется. Он говорит, что я красивее, чем она, но папа мне льстит. У меня грубее лицо, я намного её выше, и я не блондинка с васильковыми глазами. Или ледяными, так точнее.

У неё и Майлза двое общих детей-подростков, София и Оливер. Брат с сестрой, которых я никогда не увижу. Понятия не имею, знают они обо мне или нет.

Я уверена, что мать за мной следит в интернете, я это чувствую. Она даже вступает в переписку иногда под чужими псевдами, как мне кажется, и ставит лайки.

Я вздрагиваю.

В телефоне щёлкает СМС.

«Уважаемая Тина! Демьян Валерьевич ждёт вас завтра в 14:00 в офисе по адресу…»

«Буду», – отвечаю я.

Ирония ситуации не ускользает от меня: я, дочь хранителя смыслов, иду делать ребрендинг человеку, которого вырастил вандал, разгромивший наш хрустальный мир. Это либо высшая форма терапии, либо изощрённое самоуничтожение. Главное – чтобы в гардеробе у «Чудовища» было что надеть на выход.

Программа MBA* (Master of Business Administration) – это обучение, на котором учат управлять бизнесом.

Глава 3. Знакомство

Это не кабинет. Это операционный зал из стекла, бетона и сплошной панорамы открывающей город как карту завоеваний.

Интерьер в духе тотального минимализма: монолитный бетонный пол, полированный до зеркального блеска стол из макоре, за ним кресло, больше похожее на трон. Ни книг, ни безделушек, ни признаков личной жизни.

И вдруг: огромная монстера, как взрыв, в большом расписном горшке со сложным орнаментом, явно этническим. Артефакт из магического реализма. Широкие листья, изрезанные причудливыми дырами так сильно выбиваются из окружающего стиля, что кажется, они кричат: «Вывезите меня отсюда!».

Я делаю несколько шагов внутрь, и дверь за мной закрывается. Барсов стоит спиной , силуэтом на фоне неба, как герой какого-то фильма, демонстрирующий власть. Встречает меня готовым штампом? Мне это жутко не нравится, ещё и потому, что так не встречают людей, кто бы не пришёл, для меня это верх неуважения и плохих манер.

Мощный, натренированный, высокий мужик в сером костюме, сшитом на заказ, и белой рубашке без галстука. Наконец он оборачивается, и я вижу лицо, которое выглядит моложе, чем на фото, будто его законсервировали в рассоле амбиций и дорогой косметики.

Идеальная кожа, коротко стриженные тёмные волосы с лёгкой проседью у висков, правильные, почти аристократические черты, светло серые глаза, в которых нет обыкновенного человеческого любопытства, только оценка. Они сканируют меня, как сканер сканирует товарный код.

– Елагина, вы опаздываете на четыре минуты. В моём мире это либо неуважение, либо некомпетентность. К чему отнести ваш визит?

Я слышу ровный низкий голос без интонации, если не считать, что это вопрос.

– В моём мире, Демьян Валерьевич, эти четыре минуты – время, потраченное на наблюдение за вашим лобби. Ваши охранники носят обувь на мягкой подошве, но ступают с давлением в 800 граммов. Это выдает режим постоянной готовности для мгновенной реакции. Ваша ресепшен-зона лишена личных вещей сотрудниц. Это не корпоративная культура. Это режимный объект. Для меня всё имеет значение. Я пришла работать с вашим образом, а он начинается не с галстука, а с порога. Четыре минуты – адекватная плата за эту информацию.

На мгновение в его глазах вспыхивает что-то. Не гнев. Интерес? Не может быть! Быстрая, как удар тока, переоценка.

– Цветисто. Значит, ставлю не на неуважение, а на претензию в компетентности, – отходит от окна, точнее стеклянной стены, медленно обходя стол. Его движения тихие, плавные, как у крупного хищника. И правда, барс. – Ваше досье говорит, что вы разбираете людей «на молекулы». Я не человек. Относитесь ко мне, как к бренду. У бренда есть проблема.

Он сам-то понимает, что говорит?

Будь, что будет!

– Вы не просто устали от образа «Барса». Вы в нём задыхаетесь. Каждый публичный выход для вас – это пятикилометровый кросс в бронежилете с полным обмундированием. Иначе вы бы позвали пиар-агентство, а не меня.

Он замирает. Бьюсь об заклад, как говорит отец, он не привык, чтобы с ним общались так прямо. И уж точно не ожидал, что его боль назовут с первого взгляда.

– Вы позволяете себе слишком много, Елагина, – его голос немного теряет ровность, и в нём появляется сдавленная нотка. – Ваша мастерская висит на волоске. Не превращайте этот волосок в свою висельную петлю.

Какую петлю? Ещё немного, и я брошу в него свой портфель, который и так еле держу в руке. У меня внутри всё начинает клокотать.

– Угрозы – часть имиджа «Барса». Они ожидаемы. И, если честно, скучны и предсказуемы. Я здесь не для того, чтобы вас бояться. Я здесь для того, чтобы вас разобрать. И собрать заново. Вам нужен результат. Вы хотите стать другим, бренд вы или человек, называйтесь, как вам угодно. Давайте не будем тратить время. Снимите пиджак!

У меня достаточный опыт в профессии, и сейчас я на работе. Мне не должно быть страшно, успокаиваю я себя.

Барсов не двигается. Он смотрит на меня, как на не дающую себе отчёт девушку из клининга. Он ошарашен. Я тоже.

Медленно, будто делая нечто немыслимое, он расстёгивает одну пуговицу пиджака.

– Вы будете сожалеть о каждой секунде, которую потратите на попытку меня «разобрать».

С чего бы?

Я достаю из портфеля телефон и включаю камеру.

– Сожалею я обычно о несделанной работе. Повернитесь к свету. И перестаньте сжимать челюсти. Или нет… продолжайте. Это тоже часть картины. Первая молекула: зажатая ярость.

Щелчок затвора звучит как выстрел в тишине офиса. Потом ещё и ещё.

– Должна задать вам важный вопрос, связанный с имиджем.

– Я могу вернуть пиджак на прежнее место?

Киваю.

– Что вы хотите от нового образа? Кем вы хотите казаться в глазах окружающих? Не Барсом, это я поняла.

Несколько секунд тишины. Я вижу, что в нём идёт борьба.

– Я не хочу «казаться», – говорит он наконец. Я не слышу в нём прежней стальной брони. – Казаться – значит продолжать обман. Это мне осточертело.

Он делает паузу, собираясь с мыслями. Если бы я могла влезть ему в голову, хоть на двадцать секунд.

– Мне нужно, – он произносит слова с трудом, будто вытаскивая их из-под тяжелого пресса, – чтобы меня воспринимали не как стихийное бедствие. А как… архитектора. Создателя. Человека, который строит, а не ломает. Он на секунду переводит на меня взгляд, проверяя, не смеюсь ли я. – Мне нужен образ, который вызывает не страх, а уважение. Тихий, но непоколебимый. Не для того, чтобы пугать, а для того, чтобы… договариваться.

Договариваться? С кем? Он ищет новое партнёрство в бизнесе? Или всё-таки любовь?

Он умолкает, как будто сказал уже слишком много. В его интонации нет просьбы. Это был сухой, деловой запрос, но в самой его формулировке, «не как стихийное бедствие», «человека, который строит», сквозит такая давняя, глубокая тоска, что её не спрятать. Он не даёт мне полную свободу. Он ставит жёсткие рамки цели: уважение, конструктив, диалог. Но внутри этих рамок – отчаянный крик о помощи. Он хочет, наконец, перестать играть роль монстра, навязанную ему дядей.

Как же хорошо, что я прочитала досье!

– Достаточно ясная задача? – возвращается в его голос лёгкая, привычная отстранённость, защитная реакция. Он как будто уже жалеет, что раскрылся на сантиметр дальше, чем планировал. – Не забывайте только о договоре о неразглашении, считаю правильным вам об этом напомнить.

– Жду вас у себя, это необходимо из-за некоторых технических моментов. Завтра в любое время.

– В одиннадцать вечера, вас устроит?

– У меня нет выбора.

– У нас две недели, уважаемый стилист.

Я делаю недовольное лицо. Не люблю, когда меня так называют.

– Домашнее задание скину вам на телефон. Вы не могли бы мне дать номер телефона, по которому мы могли бы общаться напрямую?

– Какое домашнее задание? – поднимает он брови.

– Выучить стихотворение наизусть. Даю пять на выбор. До завтра, шеф! – подмигиваю я ему, совершая легкомысленный жест.