Чудовище в кашемире (страница 3)
Его система, кажется, на секунду зависает, пытаясь обработать этот неформальный ввод.
На этом встреча заканчивается.
Я выхожу. Первый раунд окончен. Я вошла как наемный специалист, а выхожу как соучастник потенциального преступления против имиджа. Он хотел бренд-терапии, а получил сеанс психоанализа через гардероб. И, кажется, мы оба не до конца понимаем, в какую именно игру мы только что начали играть. Но правила уже не будут прежними. Ведь когда начинаешь разбирать чудовище на молекулы, есть риск обнаружить, что некоторые из этих молекул – твои собственные.
Глава 4. Стихотворение
Целый день готовлюсь к визиту.
Не клиента.
Врага в моей крепости.
Мысленно перебираю клички.
Барс. Слишком грозно, даю ему слишком много власти и вообще отдаёт дешёвым трэшем.
Демьян. Слишком лично, почти интимно.
Барсов. Официально и безжизненно. Подходит для квитанции.
В голове, из глубин детской памяти, всплывает серый в полоску соседский кот Барсик. Фу-у-у! Нет. Это уже сдача позиций, переход в панибратство, которого нет и не будет. Пока я к такому не готова.
А к чему я готова? К тому, что он не приедет. К тому, что в 23:01 раздастся звонок от его гладкого как шёлк помощника: «Демьян Валерьевич сожалеет, но график изменился. Компенсацию перечислим». Они так делают. Так поступают с теми, кого считают ниже, чьё время не время, а расходный материал. У меня такого, правда, не было. Но с ним всё, что угодно может случиться.
Параллельно с раскладкой инструментов: ножниц, цветовых вееров, образцов тканей, я раскладываю по полочкам свою непроходящую злость. Её нельзя показывать. Её нужно превратить в холодную, безупречную проницательность. Мой единственный щит – профессионализм. И его слабость, в которую я пока не верю, но которую высчитала, как формулу: ему отчаянно нужен этот результат. Для какой-то там сделки. Не верю. У таких, как он, сделки – это ежедневная рутина. Значит, тут что-то глубже. Личное. Опасное.
Телефон вибрирует, вырывая из бесконечных размышлений. Макар. Его имя на экране, как упрёк. Сразу тошнит.
– Тиночка, ты выходишь? Я за тобой заеду. Все уже спрашивают.
Голос у него бархатный, заискивающе-напористый. Голос человека, который уже купил шампанское и придумал тост в мою честь.
– Макар, я же говорила. У меня сегодня важная консультация. Поздно. Я не смогу.
– Консультация? – в его интонации тут же появляются стальные нотки, точнее, из стали для гвоздей. – В одиннадцать вечера? Это что за сверхчеловек такой? Или это не человек?
Он пытается шутить. Шутка проваливается в пустоту и летит на дно.
– Клиент. У него такой график. У меня не так их много сейчас. С днём рождения! Передай всем привет.
– Тина, хватит! – бархат рвётся и становится брезентом. – Хватит водить меня за нос! Год я жду, надеюсь, терплю твои «папа неважно себя чувствует» и «срочный проект»! Ты просто бессердечная эгоистка! Чёрствая! Тебе лишь бы поиграть в свой кукольный театр с какими-то несчастными, которые платят тебе за иллюзию! А на живых людей, на тех, кто тебя любит, тебе плевать!
Любит? Этого ещё не хватало.
– Правильно Артём сделал, что тебя бросил, – добавляет со злостью Макар.
Вот ведь подлец! Выплюнул камешек.
Слова бьют, как град по крыше нового авто. Но это не моя машина, и вообще мне всё это надоело. В его крике я слышу накопленное дешёвое страдание и яд. Он любит не меня, а свою версию меня – несчастную девочку, которую можно спасти. Только не это!
Мой ответ тих и минималистичен, как японская поэзия:
– Макар, ты прав. Я чёрствая. И эгоистка. И играю в кукольный театр. И мне не до твоей любви. Мне не до тебя. Давай не будем больше встречаться. Это не игра. Это правда. Прощай!
Разъединяюсь. Нафиг! Тишина в мастерской становится вдруг не давящей, а освобождающей. Я глубоко вдыхаю, и будто выдыхаю целый год натужных улыбок и оправданий. Грусть? Нет. Огромное, всепоглощающее облегчение.
Кажется, справилась.
Едва телефон затихает, он звонит снова. На этот раз «Папа».
– Ты где? Что за консультация в ночное время? Это кто, актёр какой, на ночные съёмки с тобой собирается?
Его голос, обычно мягкий и рассеянный, звенит отцовской тревогой. Он знает мой график. Знает, что 23:00 – это за гранью.
– Пап, всё в порядке. Очень важный клиент. Деловой человек. У него окно только сейчас.
– Какой деловой человек в полночь делом занимается? Барсов, что ли?
Сердце замирает на секунду. Он шутит. Неуклюже, от беспокойства. Но бьет в самую точку. Чует.
– Пап, ты обещаешь мне, что не придёшь сюда? Ни под каким предлогом. Даже если тебе почудится, что мне режут горло. Обещаешь?
Молчание. Долгое.
– Обещаю, – наконец, сдаётся он. – Но ты позвонишь, как только… он уйдёт.
– Обязательно.
Разговор с отцом оставляет в воздухе слабый, горьковатый привкус вины, стандартный побочный эффект от его заботы. Он волнуется. А я жду у себя того самого варвара, который разрушил его мир. Ирония настолько чёрная, что от неё хочется либо смеяться, либо плакать.
Чтобы заглушить этот привкус, открываю соцсети. Пролистываю ленту. Улыбки, успехи, фейковые пастельные закаты. Пальцы сами выстукивают короткий пост, без фото, почти бестелесный:
«Иногда кажется, что поступок – это остров. Одинокий и забытый. Но это не так. Каждое решение – это камень, брошенный в воду будущего. Круги расходятся. Тихие. Невидимые. Но они достигают берегов, которых ты ещё не видишь. И однажды возвращаются к тебе отражённой волной. Ничего не проходит бесследно. Ничего».
Отправляю. Не для клиентов. Для себя. Напоминание. Проклятие? Или надежда?
Ещё одна заброшенная бутылка в океане цифрового шума.
23:00 ровно.
В дверь не звонят. Срабатывает код, который я выслала его помощнику утром. Дверь открывается, и входит он.
Тот же костюм, та же рубашка, та же прямая, негнущаяся спина. Его лицо – маска из холодного фарфора. Он несёт с собой не просто своё тело, а целое поле отрицательной гравитации, которое вмиг вытесняет из комнаты весь воздух, весь свет, оставляя только напряжённую пустоту.
Он останавливается в трёх шагах от меня, его взгляд скользит по стойкам с тканями, по пробковой доске с лицами, по кафе-машине. Оценивает, как таможенник оценивает багаж провинциального туриста. Не стоимость, конечно, зачем ему эти копейки, он оценивает значение этих вещей.
– Вы даёте мне последний шанс передумать, – говорит он, и его голос звучит так, будто резонирует где-то в стальных балках под полом. – Я всё ещё сомневаюсь, что вы справитесь.
Да. Ясно. Властный бизнесмен сомневается.
Я не отвечаю на вызов. Я задаю вопрос. Единственный, который важен прямо сейчас.
– Вы выучили стихотворение?
Он замирает. Кажется, даже его дыхание на секунду прерывается. Он не ожидал, что я начну не с эскизов, не с тканей, а с этого. С его «домашнего задания», которое было скорее психологическим щупом, издёвкой, как он мог подумать, проверкой на покорность.
Он медленно отводит взгляд от меня в сторону, в тень, к дальнему краю моего длинного стола. Его челюсть, та самая, вечно зажатая, чуть расслабляется. Он не произносит ни слова согласия или отказа. Он просто начинает говорить. Из-под синтезированного бархатного баритона проступает другой голос, тише, глубже, в нём пропадает свойственный ему металл. Появляется шероховатость, тёплая, живая, человеческая шероховатость.
«О счастье мы всегда лишь вспоминаем…»
Я слушаю. Забываю дышать. Он читает не на публику. Он читает внутрь себя. Каждое слово Бунина не заученная строфа, а свидетельство. Свидетельство о потерянном рае простых ощущений: запаха ржи, крика косарей, вечернего неба. В его устах это стихотворение не о счастье, а о ностальгии по способности быть счастливым. О тоске по тому времени, когда не нужно было быть «Барсом».
Как я рада, что он выбрал Бунина!*
Какая я всё-таки умница! Себе-то можно признаться.
Он заканчивает. Последнее слово растворяется в тишине мастерской. Он не смотрит на меня. Он смотрит в окно, в ночное чёрное стекло, где отражаемся мы оба – он в своей серой скорлупе, я, застывшая с беззащитным лицом.
А по моей щеке, предательски, против моей воли, катится слеза. Одна. Горячая и неудержимая. Я её даже не чувствую, пока она не падает мне на руку.
– Мне не пришлось ничего учить. Я просто его вспомнил. Вы довольны?
Барс меня перехитрил.
Я проиграла этот раунд. Не ему. Поэзии. И тому неуловимому «другому», что проговорило его голосом. Опасность больше не была абстрактной. Она обрела голос, способный цитировать Бунина. А с такой опасностью договориться куда сложнее. Ведь она перестаёт быть просто Чудовищем. Она становится Чудовищем с хорошим литературным вкусом.
Для тех, кто не помнит, о каком стихотворении речь.
Иван Бунин*
Вечер
О счастье мы всегда лишь вспоминаем.
А счастье всюду. Может быть, оно —
Вот этот сад осенний за сараем
И чистый воздух, льющийся в окно.
В бездонном небе легким белым краем
Встает, сияет облако. Давно
Слежу за ним… Мы мало видим, знаем,
А счастье только знающим дано.
Окно открыто. Пискнула и села
На подоконник птичка. И от книг
Усталый взгляд я отвожу на миг.
День вечереет, небо опустело.