Плевать ему на лофт, все время, пока я говорила, он изучал меня этим взглядом, за которым мысли. Тот же самый взгляд, что и в прошлый раз.

Откуда он взялся?! Найти меня не трудно, если искать…

Я смотрю в окно. Сквозняк из приоткрытой форточки напоминает о том, что я в футболке.

Данияр не двигается, потом я слышу шаги. Туда-сюда за спиной. Не-то-ро-пли-во.

То, что мы зависли в этом молчании, – слишком трудное общение для посторонних людей. Это признак того, что нас связывает многое, и я так считаю не одна, иначе не было бы так сложно! Я спотыкаюсь на каждом слове, а он… достает их из себя поштучно. Еще очевиднее это становится, когда Дан сообщает:

– Лёва пригласил меня на день рождения.

Теперь я наконец-то убеждаюсь в том, что он пришел ко мне.

«Меня», – повторяю в голове произнесенное им слово. Лёва пригласил «меня». «Меня» – это значит его и его семью.

Я старше Лёвы на две недели. Я, естественно, предложила ему лофт, но брат сказал, что предпочитает видеть меня на своем празднике в качестве гостя, а не организатора.

Он прав…

– И что? – спрашиваю я. – Хочешь, чтобы я не приходила?

– Даже не думал.

– Хорошо, – сверлю я взглядом оконное стекло. – Потому что я не собираюсь прятаться.

С хлестким смешком Осадчий говорит:

– Я не сомневаюсь.

Повернув голову, я смотрю на него.

Год, два, пять. Я знаю этого человека. Знаю этого мужчину. Эта память – как мышечная: оживает, когда надо! А он… знает меня…

По крайней мере, Данияр встряхнул меня достаточно, чтобы не смотреть на отдельные части его тела. Под курткой на нем белая футболка. На шее – дорожка толстой золотой цепочки. И ободок обручального кольца на безымянном пальце. Не простой ободок, а дизайнерский.

Осадчий бывает в спортзале гораздо чаще, чем раньше. В отличие от меня, он стал тяжелее. Теперь рядом с ним я себя чувствую хрупкой.

Его взгляд насыщенно-карей стрелой перемещается на окно.

– Ты вернулась на родину? – спрашивает Осадчий.

– Да, вернулась.

Кивнув, он замечает:

– Слишком тесная экосистема. А у нас как будто общение… так себе… Как-то не складывается. Это проблема, как считаешь?

Он прав. Мы будем встречаться. Может, и не часто, но будем. И между нами… все действительно не складывается. Слишком напряженно для… посторонних людей…

Я хочу спросить его, чья конкретно это проблема. Его? Или его жены? Или наша с ним?! Но я в каждой клетке выжгла установку не портить ему жизнь, а еще эти вопросы отпадают сами собой.

Все это было таким настоящим. Мы. И каждый раз на коже рябь от чертовых воспоминаний! И не у меня одной. Я знаю, иначе он не смотрел бы на меня так, будто душу вынимает. Это… гештальт… У нас обоих.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я. – Хочешь поговорить?

В его взгляде, когда Осадчий на меня смотрит, что-то штормовое. Эмоции, похожие на гнев. Как легким флером, им приправлены его слова, когда Дан говорит:

– Хочу. А ты нет?

– Да… – произношу я тихо.

Шарканье ног и шум – непозволительно лишний участник нашего разговора. Он слишком личный. Даже преступно личный, ведь наше общение – краденое.

Дан оборачивается, предоставляя мне отличный вид на свою напряженную скулу.

– Я сейчас уезжаю, – говорит он, глядя на клинеров. – Вернусь в центр после пяти.

– В семь привезут… фотозону… Потом я свободна, – смотрю я на его профиль.

– Я буду внизу. В кафе, – мотает Дан головой.

Я смотрю ему вслед, когда он уходит. Моя птичка зудит, но пальцы так плотно сжаты в кулаки, что я не могу ее почесать.

Равновесие в щепки разлетелось. В воздухе остался запах мужского парфюма, так подходящий носителю. Он скрывается за дверью, не обернувшись, а мой рабочий день летит насмарку. В голове слишком много слов, которые скапливались там годами. То, что я задолжала. Когда пряталась, когда игнорировала сообщения, когда не отвечала на звонки. Я сойду с ума, если их не произнесу. Я хочу их сказать. И не только их!

Через толщу этих мыслей пробивается звук телефонного звонка. Он гремит на весь лофт.

– Твою мать… – срываюсь я с места.

Глава 19

Глава 19

Фотозону привозят с опозданием на тридцать минут.

Задерживаться, как порядочной суке, всегда было моей визитной карточкой в отношениях с Осадчим. Кажется, он ждал меня всегда. Пять минут, десять, двадцать. Я делала это умышленно – заставляла его ждать, а он никак не реагировал, только спокойствием и хорошим настроением. Я злилась от того, что вывести его из себя практически невозможно. От того, что он вынуждает меня меняться, ничего для этого не делая. Даже подстраиваясь под меня, Осадчий делал это так, что в итоге психовала я, а не он. Истина, которую, возможно, мало кто в нем видел: Данияр никогда не был ручным. Никогда, твою чертову мать. Так мог думать только тот, кто плохо его знает. Возможно, кто-то до сих пор делает эту ошибку!

Сейчас вынужденная задержка выводит меня из себя.

Я не хочу, чтобы он ждал. Может, Осадчий уже и не ждет, но воспользоваться номером его телефона я не решаюсь.

Такая традиция… я просто не имею на нее права! Писать ему, звонить, хоть и по делу.

Или так я наказываю саму себя?! Ждет он или уже нет – это неведение волнует, нервирует так же сильно, как и слова, которые я гоняю в голове.

Мое ожидание – тревожное, нервное.

Больше всего сейчас я боюсь того, что, спустившись вниз, никого там не обнаружу.

Я принимаю доставку и забираю со спинки стула свои вещи – сумку, пальто…

Твою мать, впервые в жизни на встречу с Данияром я бегу. Даже не сделав остановки у зеркала. По лестнице, чтобы не ждать медленный лифт. Замирая на лестничном пролете, чтобы перевести дыхание и просто оттянуть момент истины. Есть он там или нет – оба варианта делают ватными мои колени.

Я пялюсь на табличку «Выход» над дверью, проводя дрожащей рукой по волосам. Встряхиваю ее, чтобы сбросить эту дрожь, но пульс слишком частит.

За окнами уже давно стемнело, в зале свет мягкий.

Я зигзагом осматриваю столики. Он получается коротким, потому что Осадчий здесь.

Сидит в углу, лицом к залу.

Втянув в себя воздух, я нервно пробираюсь между столиками. Гляжу по сторонам, под ноги. А в лицо Дана смотрю только тогда, когда оказываюсь рядом. Бросаю на него косой и быстрый взгляд. Я спешила – хочу, чтобы он в это поверил!

– Доставка застряла в пробке, – поясняю я, свалив вещи на свободный стул и усевшись на соседний. – Извини…

Дан кивает.

Кладет на стол руки, сцепляет в замок пальцы.

Нас разделяет маленький стол, и именно сейчас, в этом приглушенном свете, среди приглушенных голосов, я вижу Осадчего по-настоящему.

Не как плод своих мыслей, не как воспоминание, не как мужчину, от которого держалась в метре всего несколько часов назад, а реального и настоящего, земного.

Его плечи, руки, контуры лица, даже его поза – все убийственно настоящее, без прикрас, как и наша встреча. Я бы сказала, что этот реализм отрезает меня от внешнего мира. Напрочь.

Дан водит тяжелым взглядом по моему лицу. Он сосредоточен, собран. Он маски никогда и не носил!

Перед ним пустая кофейная чашка.

На шее под волосами у меня испарина. Я сворачиваю волосы в жгут и говорю:

– У них здесь хороший кофе…

– Да, – отзывается Осадчий. – Неплохой. Тебя угостить?

Я делаю вдох, кивнув:

– Да… Капучино. Два сахара.

Дан быстро встает со стула.

Я поднимаю взгляд до уровня его талии. До той черты, где белая рубашка заправлена за пояс джинсов.

Реализм снова пинает, на этот раз видом подтянутого спортом торса, и не только. Через плечо я смотрю Дану в спину, пока он передает мой заказ кассиру.

Осадчий возвращается через минуту.

Шорох воздуха, и мы опять смотрим друг на друга. Его локти снова на столе, я же зажала ладони между колен.

Реализм. Гребаный реализм. Мне хочется его коснуться. Просто чтобы вспомнить!

Я отворачиваюсь к окну, резко качнув головой.

– Я уехала и не попрощалась… – говорю я.

Окружающий нас шум мой голос не перекрывает, скорее уж под него ложится. Но это не те слова, которые даются просто так!

– Я… не знала, что сказать…

Осадчий меняет позу – скрещивает на груди руки. Он молчит. Я смотрю на него и вижу темно-карюю кофейную гущу его взгляда.

– Я не понимала себя. Не знала, кем хочу быть. Чего хочу от жизни, как вообще… хочу ее жить. Хотя я не это хотела сказать…

Передо мной возникает кофейная чашка. Я говорю «спасибо», делаю большой глоток. Я голодна, но голода не чувствую. Посмотрев на Данияра, проговариваю:

– Я не хотела становиться идеальной. От меня этого будто требовали. Твои родные… Они ждали этого от меня. Все ждали. Что я буду правильной, хорошей. Улыбаться, общаться, как это принято. Даже если все фальшивка. И улыбки, и… Люди…

– То есть дело в моих родных? – наконец-то подает Осадчий голос.

Его вопрос полон требования. Оно вытачивает черты его лица. Делает его требовательным.

– Нет, – отрезаю я.

Я начинаю терять контроль не только над своими словами, но и над эмоциями. И двух минут не прошло! Пять чертовых лет пролетело, а я смотрю на Данияра, и от его гнева меня разрывает на части! Этот столик слишком тесный, лучше бы между нами был метр!

– Ты и сам не отставал, – говорю я обвинительно. – Ты контролировал всю мою жизнь. Круг моего общения. Даже спортивного тренера для меня выбрал ты. Я перестала общаться с кем-то, кроме твоих друзей, твоей семьи. Ты был повсюду.

– Потому что больше это нахер никому было не надо! – отрывисто режет Осадчий.

Его словами меня наотмашь ударяет. Правдой. И это поднимает в душе старый осадок, но эта правда давно меня не обижает. Меня кусает то, что мой парень знал… Прекрасно знал, что так отчаянно я от него прячу – истинное лицо своей семьи, уродливое и ненавистное. И я узнаю об этом сейчас. Спустя пять чертовых лет!

– Ты давил на меня, – решаю я озвучить другую правду. – Не в лоб, но давил. Связывал по рукам и ногам. Ты привязывал меня к себе. Хотел, чтобы я полностью от тебя зависела. Скажи, что это не так?!

Его челюсти напряжены. Он смотрит в стол, потому что я права!

– Это называется забота, – говорит Дан, резко подняв лицо. – Любовь, забота. Люди заботятся друг о друге, когда любят. Это. Нормально.

– Ты боялся, что я захочу уехать, когда получу диплом… – изобличаю я. – Если бы я захотела, ты бы не дал, и плевать тебе было на то, чего хочу я. Ты бы заставил меня сделать так, как нужно тебе. Скажешь, нет? Нет?!

Снова пляска желваков. Потому что я права.

– Ты только что сказала, что не знала, чего хочешь.

– Ответь мне!

Он зло отталкивается от стола. Крест из его сложенных на груди рук напряженный.

– Это… – взрывается Осадчий, запуская руку в волосы. – Твою мать… Что ты хочешь услышать? Что я тебя привязывал?! Да, это было. Каюсь. Я пацан был зеленый, как еще с тобой быть – не знал, только привязать. Накрепко, чтобы ты была вот здесь! – показывает он мне свой кулак. – Вместе со всей своей дурью!

Мы смотрим друг на друга бешено. Сердце стучит у меня в горле, когда сипло спрашиваю:

– И это забота?

Это гребаный эгоизм!

Кажется, я донесла свою мысль отлично, раз ответа не следует!

Продолжим завтра)

Глава 20

Глава 20

Тишина, которая повисла над нами, такая плотная, что лично я уже никакого постороннего шума не слышу. Но и молчать теперь, когда, глотнув кислорода, чувствую не стеснение в груди, а легкость, не могу. Даже несмотря на то, что Дан занят перевариванием моих слов. Даже несмотря на то, что он снова меняет позу и его движения резкие, я продолжаю:

– Ты считал, что моя дурь – это капризы. Все так считали, и ты тоже…