Олимпийская башня (страница 2)
– Их самолёт потерял связь и пропал в этом районе над Балтикой два дня назад, 13 июня.
Словно купаясь в морском отсвете бирюзовой блузки, Лемпи захлопала белёсыми ресницами.
– Матиас, а откуда ты это знаешь? Мы про это не писали!
Саволайнен отложил пачку фотографий, которые перебирал, словно карты Таро.
– Мне звонила Хильда Брук, журналистка из Стокгольма. Была у нас на практике в прошлом году.
– Да, помню! Такая, в штанах, с короткой стрижкой, – оживился Ярвинен.
– Фигурка отпад, – себе под нос, но довольно внятно пробормотал Ранта. Лемпи скривила губки, выражая свой скепсис в отношении этого утверждения.
– Брат Хильды, инженер-радиотехник, работал на военном аэродроме, – продолжил Саволайнен. – В ночь на тринадцатое он вышел на смену, на другой день не вернулся домой. Вроде бы они испытывали какое-то новое оборудование… Мощные радиолокаторы или что-то в этом роде. Возможно, американские. Чтобы прощупывать советскую границу до самого Ленинграда.
Повисла пауза, Ярвинен отчаянно чесал подбородок пятерней.
– Но Швеция – нейтральная страна! Ты думаешь, они пустили американцев на свой борт, чтобы дать Советам повод сбивать их самолёты?
Матиас Саволайнен пожал плечами.
– Ничего я не думаю. Знаю только, что брат Хильды не вернулся домой. И шесть других радиотехников, штурман и пилот, тоже не вернулись к своим семьям.
Ярвинен набычился, уставясь в одну точку – верный признак, что решение будет неожиданным, но окончательным и не подлежащим обсуждению.
– Вот что, Матиас, позвони этой Брук. Пусть приедет.
Линд оживился.
– Если сделать материал – будет бомба!
Ярвинен вздохнул.
– Дело рисковое, большая политика… Но мы постараемся что-то узнать. Запросим Москву через руководство Компартии… Только ничего не обещай.
Кивнув, Саволайнен взялся за фотографии, а Ярвинен снова повернулся к Линду.
– Дьявол побери, так где твой обзор воскресных ярмарок, который ты мне обещал ещё во вторник?
* * *
Бум-бом, бум-бом. Дождь стучал по жестяному подоконнику, словно траурный барабан. За окном был виден шпиль древнего собора, площадь с торговыми навесами, мокрые кусты.
Девушка двадцати двух лет в зелёном джемпере, с рыжеватыми, коротко стриженными волосами, с бледными веснушками на переносице, говорила по телефону. Голос звучал устало и раздражённо.
– Я журналист, Хильда Брук. По поводу пропавшего самолёта…
И снова ей отвечали формальной, ничего не значащей фразой. «Мы не занимаемся этим вопросом». Или: «У нас нет информации». А чаще всего: «Звоните в другое ведомство».
Эта уклончивость возвышалась над ней, словно глухая стена, бетонное цунами. Всё, что прежде казалось понятным, «своим» – город Стокгольм, любезные полицейские на улицах, деловитые чиновники в кабинетах и знакомые депутаты в Риксдаге, вдруг обернулось страшной, ледяной, нечеловеческой машиной по производству бессмысленных фраз.
– Что значит, нет информации? – кричала в отчаянии Хильда. – Я звонила везде, мне дали ваш номер!.. Мой отец был депутатом парламента!
– Нет, это не к нам.
– Но самолёт не мог просто так исчезнуть! Вы должны сказать, что там произошло!..
И снова в трубке длинные гудки, и траурный дождь за окном – бум-бом-бум-бом…
Мать, растерянно озираясь, словно потерявшаяся девочка, зашла в комнату.
– Хильда, он не мог быть в этом самолёте. Ведь он не лётчик, он просто инженер… Он чинит рации в диспетчерской.
– Да, мама…
– Значит, с ним все хорошо. Может, его просто задержали в связи с этим делом? И скоро отпустят домой.
Они с матерью будто бы поменялись местами, пришёл черёд дочери заботиться, опекать, решать проблемы. Хильда нахмурилась, возвысила голос:
– Мама, нельзя сдаваться! Я добьюсь, я всё узнаю! Я пойду к премьер-министру!..
Потоптавшись в комнате, словно не найдя того, что искала, мать отрешённо повернулась к двери.
– Отец так любил Томаса… Отец бы нашёл его и вернул домой.
Звук рыдания надрывает душу, но вдруг звонит телефон, и Хильда бросается к аппарату одним прыжком, как зверь к добыче, хватает трубку.