Я писал и писал, не ведя счета времени и никак не подозревая о том, что ждало меня на очередной странице. Книга была на французском. Ровные, идеальные строки тянулись ряд за рядом, норовя переплестись прямо у меня на глазах. Знал ли я тогда, сидя над манускриптом, что именно эта книга приведет меня к тому, чем все закончилось?

Перелистывая очередную страницу, я ощутил, с каким трудом она укладывается поверх других, как будто что-то мешало до конца распахнуть разворот. Я оглянулся на смотрителя, который уже даже и не следил за мной, видимо наконец смирившись с тем, что книжным вором я не был. Медленно указательным пальцем правой руки ощупал то место, где сшивались все страницы, и тогда-то нашел маленький листок.

Еще раз оглянувшись, я аккуратно потянул книгу за страницы, чтобы посильнее раскрыть ее. Разворот раскрылся посильнее, и я увидел, как что-то торчит в месте сшивки. Попытался поддеть пальцем, но листок был вставлен довольно глубоко и плотно, как будто спрятан намеренно. Меня накрыла волна неподдельного интереса – то самое чувство из детства, когда находишь оставленный кем-то клад. Книга была раскрыта на разделе о деталях интерьера, свойственных поздней французской готике. Схватив такой знакомый и родной карандаш, у которого уже кончался грифель, я поддел его заостренным концом уголок сложенного пополам листка.

Задумка увенчалась успехом, и я, недолго думая, схватился за бумажку пальцами, помогая ей выпорхнуть из плена. Из-за бешено колотящегося сердца и трясущихся рук я уронил карандаш, и тот с невероятным, как мне тогда показалось, грохотом приземлился на пол.

Быстро спрятав свою находку под остальные листки с конспектом, я как ни в чем не бывало склонился над книгой. Смотритель услышал стук карандаша, нарушивший идеальную тишину зала. Но мне уже не было страшно, потому что птичка оказалась в клетке.

Сердце неслось галопом после провернутого дельца. А на развороте между пятьсот семьдесят шестой и пятьсот семьдесят седьмой страницами, прямо по центру, в месте, где сшивались листки, остался след от карандашного грифеля.

Глава 2

Храм в центре Руана существовал задолго до строительства готического собора. Первую базилику построили к концу четвертого века. Эта церковь была сожжена. Возведение большого собора началось с тысяча двадцатого года (от той романской части здания сегодня сохранилась только крипта^[1]). Дальнейшее строительство продолжали уже в готическом стиле.

Первой возвели башню Сен-Ромен. Во время бомбардировок Второй мировой эта башня выгорела изнутри – сохранились только наружные стены. Масличную (Южную) башню строили в пятнадцатом веке на деньги горожан. Это сооружение не претерпело изменений.

– Вам непременно нужно побывать и изучить постройки лично, – заверил Жан Боррель всю группу, которая теперь предстала перед ним. – А я бы на вашем месте так и поступил. Когда я был студентом, мы все время где-то скитались. Нам только возможность дай, мы были готовы на любые приключения.

Я взглянул на циферблат наручных часов. Без четверти три, а профессор так и не проверил наши наработки. Он уже на протяжении часа вещал о различных архитектурных особенностях задания, никак не связанных друг с другом, но чудесно переплетающихся между собой в его пространном рассказе.

Сегодня на удивление было очень солнечно, через приоткрытые шторы в аудиторию проникали дневные лучи. Хотя даже они не делали помещение светлее. Ряды темных дубовых столов и соответствующая им пара книжных шкафов придавали кабинету атмосферу мрачной таинственности. Я любил подобные комнаты. Чем темнее цвета интерьера, тем комфортнее становилось на душе.

Жан Боррель – профессор истории архитектуры – казалось, страстно желал узнать, какой длины доски под его ногами, потому что постоянно напряженно вышагивал туда-сюда. Он не стремился заглядывать нам в глаза, когда пытался донести информацию. Я не понимал этой его странности, мы вроде никогда не давали повода усомниться в нашей заинтересованности.

Сосредоточенней всех ему внимал Фергюс. Он расположился на две парты впереди меня в центральном ряду, так что солнечные лучи норовили высветлить не только кабинет, но и его. Они играли с его темными кудряшками и оставляли блики на стеклах очков.

Фергюс сидел вполоборота к проходу, закинув одну ногу на другую. Кистью правой руки он подпер довольный изгиб губ, указательным пальцем упираясь в скулу. Он внимательно слушал Борреля, как будто пытаясь понять, не шутит ли он.

Я и сам не вполне разделял его энтузиазм. В лучшем случае в группе найдется один или два человека, кто согласится на эту авантюру. Я же, как студент, проживающий в общежитии и питающийся на скромную стипендию, не мог себе представить, как еду в Руан для изучения собора. Я мог с уверенностью заявить, что и Фергюс наверняка слабо себе это представлял. И это при том, что я тогда не подозревал о положении семьи Фергюса.

– Просто вообразите: вы берете билеты на октябрь и отправляетесь дружно изучать древнюю архитектуру. Тем более вам еще только предстоит найти тезисы, на которые будет опираться ваш доклад! Навряд ли вы сможете уловить цепляющие детали, просто штудируя учебники.

Справа послышался тихий вздох, и я машинально повернул голову. Сбоку от меня, в соседнем ряду, устроился Лиам Фейн. Вот Лиам выглядел как человек, который мог купить билеты сразу пятерым.

Сейчас, зная почти все об этих людях, я бы усмехнулся, когда вспомнил свои первые впечатления о них. Почти во всем я однозначно ошибался.

Возможно, я относился к тому типу людей, чьи логические умозаключения опирались лишь на внешнюю оценку – как это было когда-то с Ализ.

Я помню, что воспринимал Лиама как сына какого-нибудь директора, потому что выглядел он именно так: имел прямые каштановые волосы и всегда носил президентскую стрижку, одевался только в классические костюмы и пользовался уважением у старшего поколения, в особенности у тех, кто обладал незаурядным умом. Он всегда имел при себе множество дежурных фраз, причем использовал их с исключительной ловкостью. Интонация при этом из раза в раз практически не менялась, но общее восприятие складывалось всегда абсолютно разное. Взять хотя бы его «спасибо» Жану Боррелю и «спасибо» Фергюсу. Он произносил это в обоих случаях с холодным спокойствием, но оттенки интонации различались. Еще Лиам всегда носил галстук, причем если Фергюс относился к этому предмету гардероба абсолютно вольно, особенно при выборе цвета, то его друг предпочитал исключительно классические цвета.

Постепенно получая крупицы знания о том, чем именно занимаются члены этой компании на протяжении дня, я понял, что Лиам Фейн ничем особо и не занимался. Кроме архитектуры и Эдит, у него как будто не было увлечений. Он не пил кофе с утра, не ел чего-то замысловатого за ланчем, не курил, не цитировал Уильяма Вордсворта^[2], как это делал Фергюс. В общем, за все это время я понял только то, что характерной чертой Фейна была его классичность. Наверное, он был самым скучным из всех, но почему-то именно Лиам всегда привлекал меня сильнее остальных.

Возможно, из-за его так называемой «стандартности» он и заслуживал доверия, внимания и всеобщей любви. Хотя поначалу я даже удивлялся тому, как он мог нравиться Эдит, но это уже совершенно другая история. Отношениям этих двоих можно было бы посвятить немалое количество страниц.

Пока я размышлял, успел прозвенеть звонок, и я заметил, как Фергюс один из первых поднялся со своего места.

– К следующему занятию вам нужно будет решить, какую именно архитектурную особенность здания вы отразите в своей работе. Посовещайтесь между собой! Именно в дискуссии и решится то, над чем бы вы хотели поработать, – подвел итог своей содержательной лекции Жан Боррель.

Я обвел взглядом класс. Повезло же некоторым! Насколько комфортно было, наверное, обсуждать все это со своими уже хорошо знакомыми одногруппниками, успевшими стать друзьями.

Скорее всего, я сам виноват, что довел себя до такой «изолированности». Теперь придется справляться с последствиями своей робости.

Не успев как следует порефлексировать на тему своего одиночества, я заметил Фергюса, уверенно лавирующего между партами и явно направляющегося ко мне. Боковым зрением я заметил, как Лиам все еще держится по правую руку от меня.

Я поднял глаза на приближающегося Фергюса: теперь он был без очков, а воротничок белой рубашки замялся одним своим кончиком под джемпер охристого оттенка. В Фергюсе я всегда подмечал несовершенства: либо пальто висело на нем как на вешалке, либо выглядывал из брюк незаправленный край рубашки. Но при всех его изъянах он был привлекателен и ярок.

Фергюс тем не менее имел очень низкую самооценку – мне так казалось. Он никогда не доверял своим умственным способностям, а все свои творения оценивал крайне низко. При этом он критиковал не только себя, но и всех вокруг, кроме Лиама. Тогда я еще не догадывался, сколько раз в моем рассказе будет встречаться таких «кроме Лиама». До знакомства с Фейном Фергюс наверняка толком и не знал, что такое исключения. К Эдит же Фергюс относился с чистой иронией, и иногда его поток колкостей в ее сторону мог остановить только предостерегающий взгляд Лиама.

Таким образом, «уважение» Фергюса было совершенно сюрреалистичным явлением. Например, к Эдит он испытывал снисходительное уважение, как будто отец гордится маленькими достижениями своего чада. Лиама он уважал так, как обычно уважают банкиров, которые записывают твои деньги на счет. Ализ он, казалось мне со стороны, восхищается как неприкосновенной картиной известного художника.

Сейчас я уже не смогу точно сказать, общался ли я с Фергюсом до этого дня, но в тот момент, когда он неумолимо приближался ко мне, минуя парты одну за другой, я был уверен, что это будет наш первый диалог. Осложнял ситуацию Лиам, который, судя по всему, собирался стать свидетелем этого разговора.

– Добрый день, – послышалось вдруг от Эдит Белл, которая сидела по правую руку от Лиама и теперь, облокотившись на худощавый локоть, выглядывала из-за него.

– Добрый, – ответил я, переводя взгляд на лучезарную девушку.

Она в сравнении с холодным, ахроматичным^[3] Лиамом Фейном представлялась мне красочной весной. На ней была тонюсенькая рубашка сливочного оттенка с маленькими голубенькими цветочками. Волосы ее были распущены и вольно ниспадали на плечи, а в ушах я заметил сережки под жемчуг.

– Привет, мой новый друг, – выпалил вовремя подоспевший Фергюс, протягивая мне свою руку.

Я изумленно пожал ее, пытаясь разглядеть глаза под очками. Так получилось, что он вновь оказался ярко освещен солнечными лучами, падающими из окна, и теперь я с трудом мог разглядеть черты его лица.

– Ты занял отличное место, – заметила Эдит, которую он, видимо, прикрыл от слепящего света.

Но по своему обыкновению, после ее этой фразы Фергюс назло ей отступил вправо, и яркий луч резанул по ее глазам так, что она мгновенно зажмурилась. Теперь она прикрывала лицо ладонью. Лиам продолжал молча наблюдать за действиями Фергюса, который не обращал на него внимания.

– Итак, есть планы на субботу? – поинтересовался у меня Фергюс, а затем обратился к Эдит: – Что ты думаешь об этом?

Я изумленно поглядел на него, а затем перевел внимание на нее. Эдит Белл пожала плечами.

– Хорошая идея, по-моему, – ответила она, улыбаясь всем нам.

Я вспомнил о том, что с ней-то я точно пересекался раньше. Еще на первом курсе она часто пробегала мимо меня, попутно здороваясь. Я часто думал о том, что мы могли бы стать друзьями, если бы ей не пришлось отвлекаться на этих двоих.

Но не успел я как следует это обдумать, когда вдруг заговорил сам Лиам:

– Что тебе удалось найти?