Я заметил улыбку на лице Эдит, которая теперь расцвела еще прекраснее, и, возможно, именно это и придало мне чутка уверенности.

В памяти сразу же всплыла найденная записка, которая так меня заворожила и о которой я так быстро забыл в этой критической ситуации. А ситуация казалась именно такой, потому что эти трое выжидающе уставились на меня все вместе. Содержание обнаруженного мной листка гласило:

Universum tripartitum

tria et tria, veritas semper in capite.

Надпись была на латинском языке, и мне не составило труда перевести ее.

Вселенная тройственна

Три и три, истина всегда во главе.

На что намекала записка, я так и не понял. Логичным было указание на то, что Руанский собор имел трехчастность в деталях. Наверняка какой-то студент или библиотекарь написал эту фразу и использовал листок как закладку. Но почему-то мысленно я возвращался к этой записке и думал о том, что урок неизвестного учителя был усвоен неверно.

Я еще раз осмотрел этих троих и понял, что эта жалкая бумажка не стоит и упоминания. На этот раз у меня не было ответа Лиаму, поэтому, взглянув на свои банальные записи в тетради, которые мне удалось сделать во время похода в библиотеку, я лишь отрицательно покачал головой. И Фергюс, изумленно наблюдавший за неожиданным вмешательством Лиама, теперь таращился на мою тетрадь.

– Мы могли бы вместе обсудить, что нас впечатляет в этом соборе, – заметил он, усаживая очки глубже на нос, а затем обратился к Лиаму: – Перед тем как задавать подобные вопросы, требуется познакомиться. Я имею в виду, наладить контакт. Мало кто умеет общаться так, как ты.

Лиам со спокойным выражением лица, с каким обычно смотрят на картину, которая мелькает перед глазами каждый день, продолжал наблюдать за мной. Я почувствовал, что разговор зашел в тупик, хотя другого и не ожидал. Я не знал, что сказать, потому что чувствовал – все сказанное мной, скорее всего, покажется пустяком Лиаму, а оправдываться я уж тем более не хотел.

В те дни я мечтал лишь о том, чтобы выполнять доклад в одиночестве и получать раз в две недели наставления от Жана Борреля и от самого Лиама.

А уже сейчас, зная о том, что нас ждало впереди, сколько часов нам предстояло провести вместе и какая, дерзну предположить, дружба нас ждала, мне легко давать оценку ситуациям прошлого. А в тот момент я ощущал лишь безвыходность, апатию и желание поскорее забраться в свою норку, чтобы самому в одиночестве выполнить этот злосчастный доклад. Поэтому, когда Лиам озвучил свое предложение, я готов был с радостью на него согласиться.

– В таком случае, – начал он, – мы могли бы выполнить доклад без твоей помощи, а потом просто дать списать. Думаю, никто не против? – поинтересовался он у всех.

Я был близок к тому, чтобы выдать свое «ладно», но наткнулся на усталый взгляд Фергюса.

Глава 3

Листья меняли цвет с желтого на охристый, который постепенно уступал место другим теплым оттенкам. Края листьев со временем иссыхали и превращались в хрустящие корочки, на которые наступают прохожие, чтобы услышать приятный треск.

Я был наблюдателем, всегда подмечал красоту во всем. Информацию тоже воспринимал только зрительно. Я никогда не запоминал то, что было произнесено вслух, но стоило показать мне изображение, все мигом отпечатывалось в моей памяти, как по мановению волшебной палочки.

Тем не менее сколько бы я ни наблюдал за Лиамом и его компанией, я не мог уловить главной сути их взаимодействий. У меня было много замечаний и выводов, построенных на визуальном восприятии. Но как только они начинали складываться в общий пазл, сразу же происходило что-то, из-за чего общая картинка рассыпалась. Уже позже я понял, что не все можно увидеть глазами.

Я заинтересовался Фергюсом, потому что он был такой же простак, как я. И если Лиаму я бы никогда не смог подражать, то у Фергюса вполне мог научиться чему-то. Он обладал простым и понятным шармом, но как только я пробовал подражать ему, сразу казался себе смешным. Наверное, за это его и любили. А мне нравились наши встречи, потому что каждая их них была побегом от реальности. При общении с ним забывались дела на день, которые так часто прокручивались в голове. Я чувствовал себя комфортно в компании Лиама, только если к нам присоединялся Фергюс. Порой казалось, что рядом с ним даже сам Лиам становится другим.

Фергюс бросил бычок и затушил его носком лакированного коричневого дерби, когда я подошел ко входу кафе де ля Пэ. На фоне зеленого фасада Фергюс в своем сером клетчатом пальто выглядел несколько ахроматично. Здесь всегда было битком, поэтому я полагал, что Фергюсу надо было бронировать столик заранее.

– Добрый день, мой друг, – кивнул мне Фергюс, приподняв невидимую шляпу.

Пожимая ему руку, я подметил, как настроение медленно поползло вверх. Он придержал для меня дверь, чтобы я успел войти. Он всегда был тороплив. Приди я сюда сегодня в одиночестве, предпочел бы постоять на улице, чтобы отдышаться, а уже потом войти. С Фергюсом все решалось быстрее. Мы повесили верхнюю одежду у входа и проследовали в зал.

Фергюс не дожидался персонала, он шагал уверенно, как будто точно знал, какой именно столик забронирован, поэтому я просто следовал за ним, попутно рассматривая пространство зала. В интерьере сочетались три оттенка: белый с золотом и темное дерево. Вдоль главного зала располагались позолоченные коринфские колонны^[4], в потолках пристроились ниши с фресками, на которых изображались ангелы и различные декоративные растения. Я уже бывал в этом ресторанчике пару раз. Это случалось, еще когда я только осваивал Париж. Сейчас я удивляюсь тому, каким заинтересованным был когда-то. Забегал в незнакомые кафе, спонтанно посещал выставки. А потом со временем как-то сам собой превратился в неизменного домоседа.

Мы устроились за третьим по счету четырехместным столиком у окна, как раз с видом на площадь и здание оперы. Картинка снаружи была замечательной, и я задумался, может ли она стать еще прекраснее через пару часов, когда стемнеет.

– Добро пожаловать за наш личный столик, – гордо провозгласил Фергюс, отодвигая мне стул.

– Ваш?

Фергюс махнул официанту двумя пальцами.

– Не поверишь, но этот столик и правда принадлежит нам, – заметил он, проводя рукой по темным кудряшкам, которые отросли настолько, что начинали неумолимо лезть в глаза. – О, а вот и наша дорогая Эдит.

Я проследил за его взглядом. Девушка торопливо пересекала площадь. На ней было пальто сливочного цвета, перехваченное поясом на талии. На носу сидели темные солнечные очки, а в руках она несла букет белых тюльпанов.

Пока я наблюдал за ней через окно, не заметил, как Фергюс снова уставился на меня.

– И откуда она уже добыла цветы? Признаться, я не думал, что опоздать для нее означает прибыть так скоро. Даже устроиться не успели.

Я пожал плечами.

Через минуту она уже стояла перед нашим столиком с тюльпанами в руках и улыбкой на лице. Она приобняла Фергюса, чем вызвала его недовольство, а затем и меня. Я почувствовал медовый запах цветов, которые уткнулись мне прямо в нос. Вскоре на нашем столе стояла ваза, благоухающая ароматом, и мы сделали заказ – каждый по чашечке кофе.

– Лиам? – поинтересовался довольный Фергюс, кивая в сторону цветов.

– Обижаешь!

Я поразился, но постарался не выдать своих эмоций. Вот это по-настоящему французские взгляды.

– Сама? – прочитал мои мысли Фергюс. – Ты знаешь, моя дорогая, что твои действия только компрометируют Лиама.

– И чем же? – поинтересовалась она, пристроив подбородок на руке и пододвигая меню ближе к нему, а затем повернулась ко мне, широко улыбнувшись.

– Итак.

– Итак, он как раз спрашивал, каким образом этот столик стал нашим, – заметил Фергюс, шмыгая носом. Он закрыл меню и бросил на соседний столик. – А Лиаму я расскажу о том, как ты ходишь по улице с цветами, подаренными не им.

Я поразился его бесцеремонности. Эдит, видимо, этот вопрос застал врасплох: она слегка покраснела. Она привстала и одернула длинную юбку. Я попытался сделать вид, что мне это не так уж и интересно, чтобы ей стало хоть немного легче.

– Этот столик выкупил Лиам, – ответила она, все еще краснея.

– Что?

Фергюс довольно закивал.

– Просто кому-то очень нравятся местные пирожные, – заметил он, косясь на нее.

Эдит слегка стукнула его по предплечью.

Тогда я осознал, что не способен понять Лиама и наполовину. Покупать отдельный столик, в чужой стране, просто для того, чтобы приходить сюда с друзьями? Я полагаю, что это был первый его поступок, который настолько поразил меня.

Официант принес наш кофе. Сейчас я понимаю, что даже по кофе можно было понять, что за человек перед тобой сидит.

Я запомнил этот день надолго. Он стал отправной точкой для нашей дружбы. Ведь именно Фергюс тогда отстоял мое право участвовать в подготовке доклада. Когда Лиам предложил сделать доклад за меня, Фергюс с сарказмом заметил, что искренне хочет со мной подружиться, а тот ему мешает.

Позже я не раз удивлялся тому, сколько уверенных шагов делал Фергюс навстречу судьбе, причем совершенно неосознанно.

– А насчет Лиама… я не против, чтобы ты ему пожаловался, – с улыбкой заметила Эдит.

Фергюс фыркнул и не стал развивать эту тему.

На протяжении часа мы обсуждали наш доклад, временами отвлекаясь на другие темы, которые чаще всего подкидывал Фергюс. Это был разговор обычных студентов архитектурного факультета: интерьер, колоннады, хоры^[5], пропорции. Эдит разбавляла разговор необычными замечаниями и сравнениями.

Наш разговор был нелинейным, он вихлял из стороны в сторону, иногда циклично возвращаясь к началу, иногда стремительно несясь к обрыву, где обитали рассуждения о мистике или недавних сенсациях. Ближе познакомившись с Фергюсом, я понял, что подобные разговоры были для него нормой. Эдит же в тот вечер удавалось ловко лавировать в разговоре между моей замкнутостью и иррациональностью Фергюса.

Помню, как в тот день Фергюс завел разговор о мифологии, образе дьявола и смысле бытия в фигуре Силена^[6]. Он очень увлекался чтением подобной литературы и даже частично повлиял на формирование моих собственных вкусов. Я соглашался не на все предложенные им книги, но парочку все-таки взял ознакомиться.

Не опишу наш разговор в мельчайших деталях, так как непонятное припоминать сложнее, но точно помню, как удивился выбранным для первого диалога темам и вопросам, которыми задавался Фергюс. Для человека нашего возраста было странно интересоваться подобными вещами. По крайней мере для тех, с кем я уже был знаком. Я мыслил узко, но равнял Фергюса с собой и удивлялся его увлечениям.

Он говорил что-то о Силене, о бессмысленном существовании человека, об отцах и детях, о дарах одного из скандинавских богов, а в подобном я был совсем не силен. В общем и целом почти все разговоры с Фергюсом на подобные темы были мне далеки и почти не запомнились. После он и сам нечасто заводил со мной подобные беседы, осознав поверхностность моих знаний.

Кофе в стакане Эдит давно закончился, когда мы подошли к ритмическим и численным закономерностям архитектуры Руанского собора.

Не знаю, что именно сподвигло меня на это. Может быть, вечерний вид на оперу, может, люди рядом со мной или опьяненность нашей беседой и неверие в то, что это происходит на самом деле, но почему-то мне захотелось рассказать о моей находке. Это чувство было неожиданным и искренним. Моя реплика была бы логичным продолжением диалога, и ничего особенного не было в том, что я нашел этот листок.