– Младший лейтенант, – кивнул Вальехос. – Выпущен в прошлом году, в Чоррильосе.

Черт возьми, вот это поворот. Теперь понятно, почему он так коротко острижен и откуда такой напор. Кажется, это и называется «прирожденный командир». Только странно слышать от офицера то, что говорит этот малый.

– Да, это был, можно сказать, судьбоносный вечер, – кивает сеньора Хосефа. – Потому что тогда Майта познакомился с Вальехосом, а еще потому, что мой племянник Пепоте – с Альси. Влюбился в нее и бросил свои замашки ветрогона и лоботряса. Нашел работу, женился на Альси, и вскоре они тоже подались в Венесуэлу. Правда, доходят слухи, будто там разбежались. Дай Бог, чтоб это слухами и оказалось. Узнаёте? Да, это Майта. Очень давняя фотокарточка.

На нечетком, пожелтевшем от времени снимке он выглядит лет на сорок или постарше. Снимок моментальный, сделан бродячим фотографом при плохом освещении на неопознаваемой площади. Шарф на плечах, лицо – какое-то растерянное, словно солнце вдруг ударило прямо в глаза или он стесняется позировать вот так, в людном месте, у всех на виду. В правой руке держит не то портфель, не то папку, не то сверток, и, несмотря на скверное качество фотографии, видно, как плохо он одет – мешковатые брюки, неладно сидящий перекошенный пиджак, сорочка со слишком просторным воротом, криво завязанный галстук с нелепо маленьким узлом. Значит, революционеры все же носили галстуки. Отросшие волосы всклокочены, а напряженно-серьезное лицо – не такое, как мне запомнилось: стало полней и мрачней. На снимке запечатлен человек безмерно усталый. Человек, который сегодня не выспался и много ходил, а может быть, придавлен какой-то давней и уже неизбывной усталостью, усталостью от жизни, подошедшей к некоему рубежу, и можно было бы решить – к рубежу старости, если бы, как в этом случае, позади не было ничего, кроме утраченных иллюзий, разочарований, просчетов, промахов, провалов, вражды, политического вероломства, жизни впроголодь, тюрьмы, полицейских участков, подполья, разнообразнейших заблуждений и ничего даже отдаленно похожего на победу. И все же на лице этом, измученном и напряженном, проступают и уцелевшая в неудачах скрытая цельность, неизменно на протяжении всех этих лет поражавшая меня, и юношеская чистота, способная вознегодовать на любую несправедливость, произошла ли она в Перу или где-нибудь на другом краю света, и праведная убежденность в том, что его единственная задача, подлежащая немедленному, неотложному выполнению, – переустройство мира. Да, необыкновенная фотография, во всей полноте запечатлевшая Майту в тот вечер, когда он познакомился с Вальехосом.

– Это я упросила его сняться, – говорит донья Хосефа, ставя фотографию на полочку. – Чтобы память осталась. Видите эти фотографии? Это всё родня, в том числе – и дальняя. Большинства уже и нет на свете. Вы с ним близко дружили?

– Мы очень давно не виделись, – говорю я. – А потом, после большого перерыва, снова стали встречаться, но все – от случая к случаю.

Донья Хосефа смотрит на меня, и я знаю, о чем она думает. Хотелось бы успокоить ее, рассеять ее сомнения, но это невозможно, потому что сейчас я знаю о Майте не больше, чем она.

– А что же вы хотите написать? – бормочет она, облизывая мясистые губы. – Про жизнь его?

– Нет, не про жизнь, – отвечаю я, стараясь не запутать ее еще больше. – Скорее – нечто, вдохновленное его жизнью. Не биографию, а роман. Свободное повествование о том времени, об окружении Майты и обо всем, что происходило в те годы.

– А почему про него? – оживляется донья Хосефа. – Есть люди и позаметней. Поэт Хавьер Эро^[9], к примеру. Или из МИРа^[10] люди, из Де Ла-Пуэнте, Лобатон, о них ведь всегда говорят. Почему Майта? О нем никто и не вспоминает.

А в самом деле – почему? Потому что его случай был первым в цепи тех, которые знаменовали собой целую эпоху? Потому что его случай стал самым нелепым? И самым трагическим? Потому что в его трагедийной нелепости таилось предостережение? Или, проще говоря, в его личности и в его судьбе есть что-то неодолимо трогательное, нечто такое, отчего его личные политические и моральные испытания становятся рентгеновским снимком перуанского злосчастья?

– Да, может, ты просто не веришь в революцию? – с деланым негодованием вопросил Вальехос. – Может, ты из тех, кто убежден, будто Перу останется таким до скончания века?

Майта улыбнулся, покачав головой:

– Перу станет другим. И революция будет, – с необыкновенным терпением объяснил он. – Всему свое время. Все это не так просто, как тебе кажется.

– На самом деле – проще некуда, а я не знал бы – не говорил. – Лицо Вальехоса лоснилось от пота, а глаза горели и жгли, как и слова. – Все очень просто, если знаешь топографию сьерры, если умеешь стрелять из маузера и если индейцы поднимутся.

– Если поднимутся, – вздохнул Майта. – Это так же просто, как выиграть в лотерею.

По правде говоря, он и представить себе не мог, что на дне рождения крестной будет так интересно. Поначалу он думал: «Этот малый – провокатор или стукач. Он знает, кто я, и хочет, чтобы у меня развязался язык». Но уже через несколько минут разговора Майта уверился, что это не так, а перед ними – ангел с крылышками, неизвестно как оказавшийся на земле. Тем не менее ему вовсе не хотелось насмехаться или глумиться над пареньком. Ему доставляло удовольствие слушать, как тот рассказывает о революции, словно это игра или спортивное соревнование, где для победы стоит лишь немного напрячь силы или пошевелить мозгами. Речи этого мальчугана были проникнуты такой наивной уверенностью, что хотелось слушать его несуразицу всю ночь. У Майты, несмотря на третий стакан, даже сон прошел. Пепоте не выпускал из объятий Альси – танцевал с ней под «Мадрид» в исполнении Агустина Лары, которому хором подпевали все собравшиеся, – но офицерику вроде бы и дела до этого не было. Он подтащил стул поближе к Майте, уселся верхом и принялся объяснять, что полсотни решительных и хорошо вооруженных людей, используя тактику монтонерас Касереса^[11], способны поджечь запальный шнур, который представляют собой Анды. «Такой молоденький, что в сыновья мне годится, – подумал Майта. – Красавчик: от девиц, наверное, отбоя нет».

– А ты чем занимаешься? – спросил Вальехос.

Этот вопрос неизменно вселял в Майту беспокойство, хотя он всегда был готов к ответу. На этот раз ответ – наполовину правда, наполовину ложь – прозвучал еще фальшивей, чем всегда.

– Журналистикой, – сказал он, представляя, как вытянулось бы лицо у лейтенанта, услышь он: «Тем самым, о чем ты рассуждаешь так много, и все невпопад. Революцией я занимаюсь, представь себе».

– Какой именно?

– Работаю в агентстве «Франс пресс». Перевожу.

– А-а, ты, значит, парле-франсе? – скорчил гримасу Вальехос. – Где научился?

– Самоучка. Выиграл в лото словарь и двуязычную книжку, – рассказывает донья Хосефа. – Уж вы поверьте мне, я своими глазами видела. Запирался у себя и часами, часами учил слова. Приходской священник журналы иностранные ему давал. А он мне говорил: «Я уже что-то понимаю, крестная, что-то уже начинаю понимать». И наверное, так оно и было, потому что целыми днями читал французские книжки, уж вы поверьте мне.

– Да я верю, – говорю я. – И меня не удивляет, что выучился сам. Если уж ему что втемяшивалось, он своего добивался. Я мало видел таких упорных людей, как Майта.

– Мог бы на адвоката выучиться или еще на кого, – жалобно говорит донья Хосефа. – Вы знаете, что он с первой попытки поступил в Сан-Мартин? И учился хорошо. А ведь совсем еще мальчишечка был: сколько ему было в ту пору? Семнадцать-восемнадцать от силы. Года в двадцать четыре уже бы с дипломом был. Господи мой Боже, своими руками все порушил! И ради чего? Ради политики этой проклятой… Господь ему не простит такого…

– Он недолго проучился?

– Через несколько месяцев, ну, или через год, самое большее, его арестовали, – говорит донья Хосефа. – И начались его мытарства. Сюда он уже не вернулся, жил один. И дела его шли все хуже и хуже. Где мой крестник? Прячется. Где Майта? Забрали его. Так ведь вроде бы выпустили? Выпустили, а потом опять сцапали. Если бы я рассказала, сколько раз полиция сюда вламывалась, все перерывала вверх дном, пугала меня – никакого уважения к моим годам, – вы бы решили, что я преувеличиваю. А между тем если скажу – пятьдесят раз, то – преуменьшу. И это вместо того, чтобы дела в суде выигрывать, с его-то светлой головой… Разве это жизнь?

– Да, это жизнь, – мягко возражаю я. – Тяжкая, если угодно. Однако насыщенная и цельная. Предпочтительнее многих других, сеньора. Не могу себе представить Майту, который старится за конторским столом, делая каждый день одно и то же.

– Ну, может, и так, – кивает донья Хосефа, соглашаясь из учтивости, а не потому, что я ее убедил. – С детства ясно было, что такой жизни, как у других, у него не будет. Видели вы когда-нибудь, чтобы в один прекрасный день мальчишка, сопляк, перестал бы нормально питаться, потому что в мире столько людей голодает? Не верите? Суп ел, а от остального отказывался. А вечером – кусок хлеба. Мы с Соилитой и Алисией смеялись, бывало: «Да ты, небось, где-нибудь втихомолку в одиночку пируешь, плут ты этакий?!» Но он и в самом деле ничего не ел. И если в детстве был таким, почему бы ему таким и не вырасти?

– Ты смотрел «Большой стриптиз» с Брижит Бардо? – сменил тему Вальехос. – Я вчера был в кино. Какие у нее бесконечные ноги из-под юбочки!.. Длинные-длинные… Вот бы побывать в Париже, поглядеть на нее живьем!

– Хватит болтать, пошли потанцуем! – Альси отделалась от Пепоте и теперь рывками пыталась поднять Вальехоса со стула. – Не желаю я весь вечер обжиматься с этим увальнем. Пошли-пошли! Слышишь – мамбо!

– Ма-амбо-о! – тотчас подхватил лейтенант. – Чудесное мамбо!

Через мгновение он уже вертелся как волчок. Не сбиваясь с ритма, двигал в такт руками, выписывал фигуры, припевал, и, увлеченные его примером, другие пары распались, перемешались, закружились. По комнате словно пронесся одуряющий вихрь. Майта поднялся и отодвинул свой стул к стене, давая танцующим побольше места. Будет ли он когда-нибудь танцевать, как Вальехос? Нет, никогда. По сравнению с ним даже Пепоте – виртуоз. Майта с улыбкой вспомнил, какое неприятное ощущение возникало у него всякий раз, когда, волей-неволей оказавшись на площадке, он, даже если танец был совсем простенький, вдруг становился каким-то первобытным человеком. Нет, в эту деревянную куклу, в манекен его превращала не природная неуклюжесть, а какая-то нутряная стыдливая робость, стеснение, возникавшее от близости партнерши. И потому он танцевал, только если чуть не силой принуждали его к этому кузина Алисия или кузина Соилита – вот как сейчас, когда это могло произойти в любую минуту.

А интересно, Лев Давидович умел танцевать? Наверняка умел. Писала же Наталья Седова, что, если не брать в расчет революцию, он был самым обычным человеком. Заботливый отец, любящий супруг, хороший садовник, и еще он обожал кормить кроликов. И самым нормальным в нормальных мужчинах было их пристрастие к танцам. В отличие от Майты, они не считали танцы нелепостью, вздором и пустой тратой времени, нужного для чего-то значительного и важного. «А ты к нормальным не относишься, помни это», – подумал он. Мамбо кончилось, и все зааплодировали. Открыли окна, чтобы проветрить комнату, и Майта видел лица, с улицы прильнувшие к ставням и рамам, мужские глаза, пожиравшие женщин на вечеринке.

Крестная объявила: «Несу куриный суп, помогите».

Альси побежала на кухню. Вальехос, весь в поту, снова уселся рядом с Майтой. Предложил ему сигарету.

– Честно говоря, я и здесь, и не здесь. – Он плутовато подмигнул. – Потому что должен сейчас быть в Хаухе. Я там живу, я ведь начальник тюрьмы. Отлучаться запрещено, но я все же удираю, чуть только представится случай. Бывал в Хаухе?