– Надеюсь, до скорого, – сказал Вальехос. – Договорим в другой раз. Спасибо тебе – я, по правде сказать, узнал очень много нового.

– До свидания, сеньора. – Я протягиваю ей руку и благодарю за терпение.

В Барранко возвращаюсь пешком. Когда пересекаю Мирафлорес, вечеринка вдруг улетучивается из памяти, и я вспоминаю только, как Майта лет в четырнадцать или пятнадцать устроил голодовку, чтобы уравнять себя с бедняками. Этот отчетливый образ мальчика-пророка, который в течение трех месяцев довольствовался тарелкой супа в полдень и ломтем хлеба вечером, вытеснил все прочее из разговора с его тетушкой-крестной и возобладал надо всем.

– До скорого, – кивнул Майта. – Да, конечно, продолжим разговор.

II

Штаб-квартира центра «Действие ради развития» расположена в квартале Мирафлорес, на проспекте Пардо, в одном из последних домов из кирпича и дерева, еще сдерживающих натиск небоскребов, – домов, окруженных садами, где царит тень, шелестит листва, суматошно наперебой чирикают воробьи в кронах смоковниц, домов, которые прежде были властелинами улицы, а теперь стали пигмеями. Хороший вкус Мойзеса – «Доктора Мойзеса Барби Лейвы», напоминает мне надпись на стене при входе, – сказывается в том, что особняк, обставленный мебелью 40-х годов, выстроен в подражание колониальному, все еще не утерявшему своей прелести стилю – балконы с жалюзи, севильянские патио, мавританские арки, облицованные плиткой фонтаны. Дом сверкает, а в его комнатах, выходящих в ухоженный, свежеполитый сад, кипит работа. В вестибюле у входа два охранника с карабинами проверяют, нет ли у меня оружия. В ожидании Мойзеса я рассматриваю последние публикации центра, выложенные на подсвеченную витринку. Обложки красиво изданных книг по экономике, статистике, политике, истории украшены виньетками в виде доисторической морской птицы.

Мойзес Барби Лейва – становой хребет центра: благодаря его комбинаторной одаренности, личному обаянию и фантастической работоспособности это культурное учреждение сделалось одним из самых активных в стране. Помимо всесокрушающей воли и пуленепробиваемого оптимизма, Мойзес обладает поразительным даром комбинаторики: наперекор Гегелю он занимается примирением противоположностей и, подобно нашему местному святому Мартину де Порресу, умеет накормить из одной миски собаку, крысу и кошку. Благодаря этому гению эклектики центр получает ссуды, пожертвования, субсидии и гранты как от капиталистов, так и от коммунистов, от правительств и фондов как крайне консервативных, так и самых революционных, его держат за своего Вашингтон и Москва, Бонн и Гавана, Париж и Пекин. И в этом они все просчитались, ибо центр «Действие ради развития» принадлежит Мойзесу Барби Лейве и не будет принадлежать никому другому до тех, по крайней мере, пор, пока он не исчезнет, причем можно не сомневаться, что центр исчезнет вместе с ним, ибо не родился еще тот, кто сумеет занять его место на этой ниве.

Мойзес, который во времена Майты был революционером-подпольщиком, ныне стал интеллектуалом и прогрессистом. Основа его мудрости – в умении сохранить в неприкосновенности образ левого, более того – укрепить его ради процветания центра и своего собственного. Умудряясь оставаться в превосходных отношениях с самыми непримиримыми идеологическими противниками, точно так же ладит он и со всеми правительствами, сколько там ни было их в стране за последние двадцать лет, причем ни одному не предавался полностью. С поразительным чутьем и умением отмерять порции, пропорции и дистанции, он умеет уравновешивать любую чрезмерную уступку одному направлению цветистыми похвалами – другому. Если где-нибудь на коктейльной вечеринке я слышу, как он с преувеличенным жаром поносит транснациональные корпорации, грабящие наши ресурсы, или выступает против культурной экспансии империализма, извращающей нашу родимую культуру третьего мира, я понимаю, что в этом году американцы субсидировали программы центра щедрее, нежели их соперники, а если на концерте или на вернисаже вдруг замечу, что он встревожен советским вторжением в Афганистан или огорчен репрессиями против польской «Солидарности», это означает, что на сей раз он добился какой-то помощи от Востока. Благодаря этим финтам и уловкам он всегда может доказать идеологическую независимость – свою и своего центра. Все перуанские политики, умеющие читать – а таковых немного, – считают его своим интеллектуальным консультантом и уверены, что центр работает прямо на них, что, кстати сказать, не так уж далеко от истины. Мойзесу хватало мудрости внушать всем, что дружба с его центром пойдет им на пользу, и это отчасти тоже было так, поскольку связи с центром позволяли правым чувствовать себя реформаторами, социал-демократами и почти социалистами, левым – придавали респектабельности, делали более умеренными, наводили на них интеллектуальный лоск, военные же чувствовали себя гражданскими, священники – мирянами, буржуа – пролетариями и землянами.

От успехов Мойзеса завистники корчатся в конвульсиях, кроют его последними словами, изощряются в насмешках над его темно-красным кадиллаком, на котором он колесит по улицам. Злоязычнее всех, как и следует ожидать, – поборники прогресса, которые благодаря его центру – и ему лично – сыты и одеты, пишут, публикуются, ездят на конгрессы, получают гранты, проводят семинары и конференции и укрепляют свой статус прогрессистов. Мойзес знает, что́ о нем говорят, и ему на это плевать, а если даже и нет, он это скрывает. Его успехи в жизни и сохранение своего имиджа зиждутся на философии, которая не изменилась ни на йоту: вероятно, у Мойзеса Барби Лейвы есть враги, но сам Мойзес Барби Лейва врагами считает не существ из мяса и костей, а только абстрактных чудовищ – империализм, латифундизм, милитаризм, олигархии, ЦРУ и так далее, – которые служат ему для достижения его целей так же, как и его друзья (все остальное наличествующее человечество). Неисправимый якобинец, каким Майта остается уже тридцать лет, сказал бы о нем, без сомнения, что это типичный случай «сенсуализации» интеллигента-революционера, и, вероятно, был бы прав. Но признает ли Майта, что на какие бы сделки ни был вынужден идти Мойзес в осатаневшей стране, как бы ни притворялся он, он все же сумел сделать так, что несколько десятков интеллигентов живы и работают, а не прозябают в университетском мирке, изъеденном интригами и постоянным крушением надежд, а немало других – путешествуют, проходят стажировки по своим специальностям, пребывают в плодотворном контакте с коллегами в остальном мире? Признает ли Майта, что рыхлый и дряблый соглашатель Мойзес Барби Лейва в одиночку сделал то, что должны были сделать Министерство образования, Институт культуры или какой-нибудь из наших перуанских университетов, учреждений или частных лиц – должны были, да не сделали? Нет, не признает. Потому что, по его мнению, всякого, имеющего глаза, чтобы видеть, и достоинство, чтобы действовать, все это лишь отвлекает от священной обязанности, от выполнения главной задачи, а именно – от революционной борьбы.

– Привет, – протягивает мне руку Мойзес.

– Привет, товарищ, – ответил Майта.

Он пришел вторым – случай небывалый и исключительный, потому что перед каждым заседанием именно он отпирал дверь гаража на проспекте Сорритос, где помещался комитет. У каждого из семи членов ЦК был свой ключ, и время от времени в гараже ночевал каждый, кто оказывался без крыши над головой или у кого случалась спешная работа. А два студента – товарищ Анатолио и товарищ Медардо – готовились там к экзаменам.

– Сегодня я тебя обставил, – удивился товарищ Медардо. – Чудеса!

– Вечером был в гостях и спать лег очень поздно.

– Ты? В гостях? – рассмеялся товарищ Медардо. – Еще одно чудо.

– Было кое-что интересное, – пояснил Майта. – Но не то, о чем ты думаешь. Сейчас как раз проинформирую комитет.

Снаружи гаража не было и намека на то, что происходило внутри, зато внутри висел плакат с бородатыми лицами Маркса, Ленина и Троцкого, привезенный товарищем Хасинто из Монтевидео, где проходил слет троцкистских организаций. Вдоль стен громоздились кипы газеты «Вос обрера», еще не розданных листовок, воззваний, призывов к забастовкам. Стояли два продавленных кресла и несколько трехногих табуреток, на какие обычно присаживаются доярки или спириты. Лежали один на другом несколько тюфяков, накрытых грубошерстным покрывалом, – они тоже в случае надобности заменяли стулья. На полке, сложенной из кирпича и досок, томились несколько книг, запорошенных цементной пылью, а в углу стоял остов велосипеда – некогда трехколесного. Было так тесно, что даже от трети комитета создавалось впечатление кворума.

– Майта? – Мойзес, подавшись вперед на своем кресле-качалке, недоверчиво смотрит на меня.

– Майта, – говорю я. – Ты ведь помнишь его?

Он обретает прежнюю самоуверенность, а лицо его – улыбку.

– Разумеется! Как же мне не помнить… Но это интересно… Кто сейчас в Перу помнит Майту?

– Очень немногие. И вот из них-то я выжимаю воспоминания.

Хотя я знаю, что Мойзес мне поможет, потому что он человек отзывчивый, всегда готовый подставить плечо всем и каждому, но отдаю себе отчет, что для этого ему надо будет одолеть некий психологический барьер, сделать над собой усилие, а верней – совершить насилие, потому что они с Майтой когда-то были очень близки и крепко дружили. Не воспоминание ли о Майте беспокоит его здесь, в этом кабинете с книгами в переплетах, с картой Перу на пергаменте, с совокупляющимися инками в застекленной витрине? Не чувствует ли он себя не в своей тарелке от того, что приходится вновь говорить о тех деяниях и мечтаниях, которые когда-то разделял с Майтой? Не исключено. Даже я, не сумевший стать единомышленником и товарищем Майты, и то при воспоминании о нем испытываю известную неловкость – что же говорить о такой значительной фигуре, как директор центра «Действие ради развития»…

– Хороший был человек, – говорит он осторожно и смотрит так, словно хочет незаметно определить мое собственное отношение к Майте. – Идеалист с самыми добрыми намерениями. Только очень уж наивен и доверчив. Но, по крайней мере в отношении той злосчастной истории в Хаухе, совесть моя чиста. Я предупреждал, что он ввязывается в поганое дело, я уговаривал его еще раз все взвесить. Но все впустую, только зря время потерял, он же был упрям как мул.

– Пытаюсь восстановить его первые шаги в политике, – объясняю я. – Данных мало, разве что сведения о том, как он еще совсем мальчишкой, оканчивая колледж или уже учась в Сан-Маркосе, сделался апристом. А потом…

– А потом – кем он только не был! – говорит Мойзес. – Апристом, коммунистом, диссидентом, троцкистом. Был членом всех сект, молился всем богам, какие только были в ту пору. Сейчас их прибавилось – вот ему было бы раздолье. В нашем центре мы составили сводную таблицу всех левых партий, групп, коалиций, фракций и фронтов, сколько их ни есть в Перу. А сколько именно, как по-твоему? – больше тридцати.

Он барабанит пальцами по столешнице и принимает задумчивый вид:

– Но одно следует признать, – вдруг добавляет он очень серьезно. – Во всех его метаниях не было оппортунизма, вот ни на йоту. Человек переменчивый, непостоянный, может, даже недалекий, но при этом – воплощенное бескорыстие. Я больше скажу. В нем всегда была склонность к саморазрушению. Бунтарь и оппозиционер по природе своей. Едва лишь вступив куда-нибудь, он начинал с инакомыслия, а кончал фракционной борьбой. Эта черта была в нем сильнее всех прочих. Бедный товарищ Майта! Вот ведь сволочная судьба, а?

– Заседание объявляю открытым, – сказал товарищ Хасинто.