Михаил Ланцов: Железный лев. Том 4. Путь силы

Пролог

1851, январь, 3. Казань

– Пожар! Пожар! – закричал кто-то на улице, отчего Лев и проснулся.

Рядом сопела супруга, снова беременная. С этим он не медлил – процесс-то приятный и жена красивая. Так что, стараясь её не разбудить, он осторожно встал, чтобы оглядеться, и сразу приметил какие-то отблески в окне со стороны университета.

Решительным шагом подошёл к окну и, накинув подхваченный по пути тёплый халат, вышел на балкон. Поёжился. Чай, не май-месяц. Зато отсюда стало хорошо видно – какой-то из корпусов университета занимался огнём. А внизу прямо по снегу в ту сторону бежал братец Митя. В своём халате и тёплых домашних тапочках.

– Вот безумец! – ахнул Лев.

Вернулся в комнату, прикрыв за собой дверь.

– Что случилось? – сонно потянувшись, спросила Наталья, которая всё же проснулась.

– Университет горит, – сухо ответил муж, быстро одеваясь.

– ЧТО?! Но как?!

– Самому интересно. Кажется, медицинская лаборатория. Митя как спал, так и рванул туда, чуть ли не в исподнем.

– Боже…

Минуты через две, застёгивая последние пуговицы, Лев Николаевич спустился в холл, где собирались уже многие обитатели особняка. Накинул шубу с шапкой. И во главе этого импровизированного отряда направился следом за братом – к пожару.

Где-то вдали зазвенел колокол.

Это на главной каланче, заприметив огонь, поднимали дежурную команду. После того страшного пожара, когда чуть весь город не выгорел, в этот вопрос вложились.

Хорошо так.

Душевно.

Башню кирпичную построили высокую, с постоянным остеклённым постом наблюдения. И с колоколом особой тональности – весьма мерзкой. Не перепутаешь. А у основания башни возвели пожарную часть с круглосуточным дежурством.

Все «кареты пожарные» представляли собой простые фургоны с бочками и помпами. Плюс четыре места для пассажиров. Инструменты всякие вроде багров, ломов и топоров. Сборные лестницы. А у самих бойцов – каски защитные и одежда подходящая.

Вот.

Таких расчётов утвердились держать дюжину, меняя на них людей по графику «сутки через трое». Совокупно с прочими – полторы сотни сотрудников! Но для растущего города, который уже перевалил за семьдесят тысяч^[1], это не выглядело перебором. Граф даже настаивал на том, чтобы увеличить штат, но губернатор пока держался, не видя смысла в том, чтобы тратиться ещё.

Так или иначе, когда Лев Николаевич со своими людьми подошёл к горящему зданию медицинского факультета, туда уже стали подъезжать пожарные экипажи.

Огонь же занимался всё сильнее.

– Не спасти, – покачав головой, произнёс командир смены.

– На другие корпуса огонь не перекинется?

– Нет. Не думаю. Жар небольшой, а они каменные. Снег лежит. Вон видите, тает на крышах, отчего всё сыростью покрыто. Начнёт подсыхать – мы из бочек подмочим.

– А сюда лить не будете?

– Нет. Не совладать уже. Оно внутри горит. Воды нам не хватит. Только дыма наведём…

И в этот момент из дверей медицинского факультета выбежал Дмитрий Николаевич Толстой. Младший брат. Митя. Тот самый, который связал свою жизнь с медициной, а точнее, с фармакологией. И уже имел на своём счету аспирин. Не просто открытый, но и освоенный в небольшом производстве, весьма, надо сказать, доходном. Ибо продавали его пока ещё очень дорого, поставляя только для богатых и влиятельных людей как России, так и Европы.

Выскочил, значит, Митя.

И в снег рыбкой. Благо, что сугроб шагах в тридцати стоял большой.

Люди за ним.

Ну и за ноги вытащили обратно.

А он стоит в обгорелой, ещё тлеющей одежде, чуть обожжённый да чумазый, и улыбается.

– Вы здоровы? – поинтересовался медик, который уже сюда прибыл.

Тот молча кивнул.

– А говорить можете?

– Могу, – ответил Митя удивительно счастливым голосом.

– Доктор, мне его состояние совсем не нравится, – хмуро произнёс Лев Николаевич. – Он головой где ударился? Или надышался дыма какого? От него такой эффект случается вообще?

– От обычного – нет. Но это же медицинский факультет. Могли запасы каких-нибудь препаратов загореться.

– Да чего вы?! – вскинулся Митя. – Я спас! Понимаете?! СПАС!

– Что вы спасли? – осторожно спросил медик.

– Больше шести лет работ! Вот! – произнёс братец и погладил толстостенный, герметично закрытый контейнер из стекла с какой-то странной белёсой бурдой внутри.

– А что это?

– Номер три, – ответил Митя, глядя на Льва, отчего тот пару раз глазами хлопнул и расплылся в такой же идиотской улыбке.

Ещё в 1843 году Лев Николаевич поставил своему брату интересные и интригующие задачи, связанные с получением аспирина, пенициллина и стрептомицина.

Первый ему надлежало выделить из коры ивы, второй – из плесени дыни, а третий – с каких-то организмов, образующихся в почве вокруг продуктов гниения. Как помнил Лев, так и рассказал.

С аспирином Митя справился легко. Благо, что ему очень помог Зинин – как с выделением, так и с последующим промышленным синтезом. А вот дальше начались сложности.

Плесеней-то разных много.

Дмитрий Николаевич Толстой организовал большую лабораторию на семнадцать сотрудников, в которой начал ставить массовые опыты на потоке. Благо, что братец не поскупился и закупил или изготовил всё потребное. В сущности, сейчас на этом медицинском факультете была самая продвинутая и передовая лаборатория в мире. Причём с хорошим таким отрывом. Особенно после того, как Лев Николаевич сумел сманить Карла Цейсса. Ведь тот только в 1847 году наладил производство простеньких микроскопов и поначалу мыкался. А тут такое предложение…

И опять же Зинин принял самое деятельное участие в организации и оснащении этой лаборатории. А также в постановке массовых параллельных опытов. Нужно было добиться надёжного поражения болезнетворных микроорганизмов выбранной культурой. И дальше уже крутиться от выведенных колоний.

Не штаммов. Колоний. Что грубее, но не в той они были ситуации. И некоторые лишние риски погоды не делали.

Каков был шанс успеха?

Пятьдесят на пятьдесят, то есть полная неопределённость. Так-то да, если всё подходящее оборудование имеется и отлажена работа со штаммами, на тот или иной препарат ушло бы два-три года, вряд ли больше. Ведь было ясно, куда рыть. Но дело затянулось.

Опыты шли за опытами.

Год за годом.

А устойчивого результата получить не выходило.

И вот наконец он есть.

Номер три – стрептомицин. Хотя Лев рассчитывал на то, что его опередит пенициллин. Но нет. Оставалось теперь придумать, как эту колонию размножать, стараясь избегать мутаций и изменений.

– Это заразно? – осторожно поинтересовался медик.

– Он смог! Понимаете?! СМОГ!

– Что смог?

– Да неважно! – радостно улыбаясь от уха до уха и обнимая такого же улыбающегося брата, произнёс Лев Николаевич.

Исследования-то были секретными.

Шутка ли? Действенное средство от неизлечимого туберкулёза. За него можно из влиятельных персон ТАКОЕ вытянуть – ух! Во всяком случае, поначалу. Пока не получится промышленно его производить. В лаборатории ведь не разбежишься. Сколько там? Килограмм в месяц? Десять?..

Так, улыбаясь и нервно хихикая, братья и отправились в особняк.

Все присутствующие проводили их странными и несколько напряжёнными взглядами. И старший смены пожарных выдал общую мысль:

– Ничего не понимаю!

Впрочем, почти сразу появились губернатор с Лобачевским, прикатившие вместе из кремля, отчего всем стало резко не до задумчивости…

Часть 1. Пинг-понг и немного масла

Порой приходится поступаться гордостью и делать то, что необходимо.

Энакин Скайуокер

Глава 1

1851, февраль, 2. Санкт-Петербург

За окном шёл снег.

Густо.

Прямо молочной стеной валил.

А здесь, в жарко натопленном помещении, летали и ползали мухи, нашедшие себе оазисы тепла. Много мух. И вот одна из них осторожно ползла по мундиру военного министра.

Лев же, словно заворожённый, смотрел на неё.

Вот Чернышёв неловко дёрнул головой, и насекомое подлетело, но лишь для того, чтобы почти сразу сесть обратно. Прямо на его залысину.

Осторожный взмах руки.

И новый пируэт, который закончился уже на кончике уха.

Муху тянуло к Чернышёву.

Отчаянно тянуло, словно там мёдом было намазано или чем-то другим. Сам же граф боролся с желанием шлёпнуть князя по голове рукой или скрученной пачкой бумаг, чтобы уже облегчить его страдания. А местами, когда он открывал рот, и стулом. Ну, для пущего эффекта…

– …таким образом, – продолжал докладывать Дмитрий Алексеевич Милютин, – мы завершили сокращение армии и перевод её на новые штаты. А общая численность сухопутных войск уменьшилась до шестисот девяти тысяч человек, включая нестроевых.

– Тревожно… – нервно произнёс Николай Павлович.

– Государь, новое штатное расписание позволяет управлять куда лучше пехотой. За каждым взводом^[2] закреплён младший обер-офицер, а при нём опытный старший унтер.

– В больших битвах это едва ли поможет.

– По опыту войны на Кавказе это чрезвычайно полезная вещь. Не всегда сражение идёт по плану. Очень важны командиры таких меньших подразделений. Заодно офицер лично отвечает за подготовку вверенных ему людей и их материальное обеспечение. Что идёт на пользу благополучию солдат, а значит, и их исправному поведению в бою…

Толстой слышал эти препирательства уже не первый раз. В исполнении разных людей. Так что позволил себе чуть откинуться на спинку кресла. Закрыть бы глаза и вздремнуть, но не получилось бы – Николай I сажал всех людей, заходящих к нему в кабинет, так, чтобы их хорошо видеть. Каждого. Из-за чего они располагались по периметру гостевой зоны кабинета лицом к лицу.

А император контролировал, так как они получались что на ладони. Он вообще любил контролировать… всё.

Новые штаты утрясали таким образом, чтобы количество корпусов и дивизий не поменялось, да и численность полков уменьшалась не сильно. Ради сохранения воинских традиций.

Заодно ввели в пехоте взводы и отделения, а у егерей ещё и звенья, закрепив унтеров и младших обер-офицеров за вполне конкретными людьми^[3]. Что Николай I принял спорно, но принял. Ему нравилось всё структурировать и упорядочивать, и это предложение выглядело «в тему». Однако опыт предыдущих кампаний не позволял однозначно оценить ценность такого деления для генеральных сражений. Вот Милютин и налегал на хозяйственно-административный аспект.

Что ещё?

Перешли на троичный принцип организации. Так, в составе роты числилось три взвода, в батальоне – три роты, а в полку – три батальона. Просто чтобы их облегчить численно.

Выше уже всё, конечно, уплывало.

Два полка собирались в бригаду, пара которых составляла дивизию.

Кроме того, был внедрён конструкт усиления: как штатного, так и временного. Так, в состав каждой пехотной бригады вводился кавалерийский дивизион для разведки и охранения. А на уровне дивизии – артиллерийский полк, ещё один кавалерийский дивизион и сапёрная часть. Оно и раньше встречалось, но не было оформлено как принцип и употреблялось по случаю и с иной моделью подчинения.

В общем и в целом именно организационно новые штаты выглядели куда более современно и прогрессивно. Местами опережали даже наработки Первой мировой войны и стали во многом эхом многочисленных и переписок Льва Николаевича и Милютина, в том числе выраженные в паре десятков командно-штабных игр, проведённых частью по переписке…