Я перевожу взгляд на запястья парня, того самого, что не обращает ни на что внимания, и понимаю, что он сто тридцать восьмой. Числа на наших запястьях, как выразилась Лианна, вместо имен. Пока что. То есть никто, в том числе и зрители, не знают кто мы и откуда, но уже скоро это изменится. За прошедшие контуры нам будут начисляться очки или баллы по-другому, но ещё это смогут сделать и люди, зрители, тоже внести свой вклад в наш прогресс. У каждого ведь есть свой «любимчик», как в любой другой игре. Есть фигура, которой кто-то отдает предпочтение, так и здесь также. Иногда некоторых участников спасала именно любовь зрителей. Мой отец поначалу был в этом числе.

Со мной этот вариант точно не сработает, как только станет известно, кто я. Если бы тут можно было зрителям отнимать заработанные очки у игроков, то я бы оказалась в большом минусе.

Пока другие как-то налаживают контакт, то я отношусь к числу молчаливых наблюдателей. Да. Мне известно, что на первых контурах лучше именно объединяться с кем-то, так будет проще, а уже в конце, если повезет до туда добраться, то каждый будет сам по себе.

Что ж… Я пыталась объединиться, но человека практически разрезало пополам, так что пока больше желанием не горю.

Именно в этот момент понимаю, что прямо рядом со мной опускаются на лавку, поэтому перевожу взгляд, когда девушка с ярким макияжем протягивает мне руку. Как у неё продержался макияж и даже не размазался?

– Привет, я седьмая… Пока что. А так меня зовут Тори, – представляется она и улыбается.

Я перевожу взгляд с ее лица на руку, понимая, что она ждет от меня того же. Не могу сказать, в какой момент она здесь появилась, то есть вошла в зал, почему-то я уже перестала на это обращать внимания.

По-хорошему, чтобы не выглядеть полной сукой, я должна представиться. Хотя, если быть честной, в этом месте словодолжна вообще теряет смысл.

Я не знаю, подходила ли Тори уже к кому-то ещё.Седьмая… я мысленно поправляю себя. Не Тори, а седьмая. Здесь нет очередности в привычном смысле, нет друзей и союзников в том значении, к которому люди привыкли. Есть только временные пересечения траекторий. Одна из тех вещей, которые отец повторял мне ещё в детстве, тогда, когда думал, что я слишком мала, чтобы понять. А потом это же говорила Дарси, слово в слово, словно читала из одного и того же внутреннего устава: «Не привязывайся. Здесь это убивает быстрее всего».

Но отказать сейчас, значит сразу поставить на себе метку, а метки здесь долго не живут.

Я всё же поднимаю руку и вкладываю пальцы в её ладонь. Слегка сжимаю и даже позволяю себе сдержанную улыбку. Кажется, девушка едва выдыхает и чуть расслабляется.

– Тринадцатая, – говорю я, прежде чем она успевает что-то добавить. – Дэл.

Я почти уверена, что это временно. Что через день, два максимум, она сама перестанет со мной разговаривать. Или я перестану. Или одна из нас просто не дойдёт до следующего контура. Так здесь обычно заканчиваются знакомства. Думаю, это понимает и Тори. Нужно быть совсем наивной, чтобы мыслить иначе.

Но сейчас… сейчас полезно знать хоть что-то. Кто она, откуда, что видела, что прошла. Любая информация это шанс, иногда куда более ценный, чем очки.

Если уж я здесь, то сделаю всё, чтобы выжить. Не только потому, что мама останется одна, данная мысль находится где-то глубоко, но я стараюсь не давать ей всплыть.

И не только потому, что я не собираюсь стать ещё одной строкой в статистике.

А потому что есть дрянь Милли, до которой я даю себе мысленное обещание добраться.

– Что у тебя было, Дэл? – спрашивает Тори, а после от неё сыпется тьма информации, в том числе и вопросов. – Из какой ты зоны? Мне попался лес, могло быть и хуже… но это хищные животные с мутациями, – её передергивает, – вообще настоящий ужас. Я тут, кстати, с братом. Джаспер… но его пока ещё нет, но он точно пройдет. Джаспер такой. Если он задастся целью, то дойдет до конца. Мы, кстати, из двенадцатой зоны.

Наверное, девушка замечает, как выражение моего лица постепенно меняется, как у меня банально мозг не успевает уследить за всей информацией.

– Извини, много говорю, да? Это всё из-за укуса абстрегейского комара… он…

– Заставляет тебя без умолку болтать, – договариваю за неё, вспоминая, что это за насекомое такое. Безобидное, если сравнивать со всеми остальными, но после его укуса на протяжении нескольких часов человек буквально держится из последних сил, чтобы не говорить. В чем опасность? В том, что на шум всегда приходит более крупный хищник.

– Да, да. Я могу отвлечься, когда слушаю… по крайней мере, это помогало. Меня даже, когда откачивали после броска, – это она так называет перемещение, – на протяжении двадцати минут я не на минуту не замолкала. Вот видишь… опять…

– Я из восьмой зоны, – перебиваю её и только тогда Тори облегченно выдыхает. Не знаю, на самом деле, как это работает, может быть, у неё есть какой-то внутренний стоп. Похоже, она и сама устала. – У меня была пустыня и какие-то гидравлические ловушки. Там была и пятьдесят восьмая, но… ей не повезло.

Замолкаю буквально на секунду, но этой секунды вполне хватает, чтобы Тори начала говорить:

– Ой, да, я видела в том году репортаж из пустыни, поняла, что ты имеешь в виду под ловушками. У тебя кровь… это пятьдесят восьмой, да? – киваю. – Ты пыталась ей помочь? – ещё один кивок. – Это похвально. Мне кажется, здесь никто не станет помогать друг другу по возможности, конечно, если они не братья и не сестры, как я с Джаспером. Сколько тебе?

– Двадцать.

– А мне двадцать один, а Джасперу двадцать три. Как тебе в восьмой зоне? Я слышала, у вас там проблемы с электроподачей? А работа? Ну, раз ты пришла сюда, то, наверное, тоже все плохо. У нас неплохо… но, скажу тебе по секрету, – Тори понижает голос и даже слегка наклоняется ко мне. Яркая красная помада на её губах совсем немного стерлась, – мы с Джаспером хотим стать Творцами. С самого детства, но болезнь отца держала нас… Он умер в том году, и мы сюда записались. Не то, чтобы мы рады, но он был ещё тем сукиным сыном. Столько раз хотелось его оставить, но чертова совесть не позволяла. А что на счет твоих родителей? У тебя кто-то есть? Братья, сестры? Другие родственники…

Приходится вновь вмешаться, иначе седьмая так и продолжит. Не потому, что болтливость раздражает, нет, в этом даже есть что-то успокаивающее, а потому что за её словами я перестаю успевать думать.

– В восьмой зоне… по-разному. Да, с электроподачей бывают проблемы. Особенно за пределами центральных районов. Работа есть, но не та, которая даёт ощущение, что ты куда-то движешься. Скорее просто… выживаешь.

Я не добавляю, что пришла сюда не по своей воле. Это никому не нужно знать. Пока что.

Всего на Земле двадцать пять зон, и это не значит, что первая – самая лучшая, а двадцать пятая – худшая. Нет. Все они разбросаны в разных уголках планеты, как лоскуты одного и того же мира, но сшитые грубо и без попытки сделать края ровными. Каждая зона живёт по своим правилам, со своим климатом, уровнем контроля, доступом к ресурсам, медициной, образованием и даже тем, что считается нормальной жизнью.

Где-то это вечные морозы и подземные города, где солнце видят пару раз в год. Где-то выжженные территории, где вода ценнее человеческой жизни, почти, как пустыня, куда меня сегодня забросило. Вероятно, если бы я шла, то дошла до шестнадцатой зоны. Есть зоны с тропической влажностью, где всё гниёт быстрее, чем успевает вырасти, и зоны с идеальным климатом, но тотальным надзором, где ты дышишь только потому, что тебе разрешили.

Что касается восьмой зоны, то там не всё так плохо, или это я просто стараюсь мыслить более оптимистично с тех пор, как живу там с восьми лет. Мы с мамой переехали туда после того, как всё окончательно пошло не так. Если представить социальную лестницу, то мы на третьей ступени с конца. Ниже только те, у кого нет постоянного жилья, и те, кто живёт в карантинных секторах. Это значит, что у тебя есть крыша над головой, но нет гарантий. Ни на завтра, ни на послезавтра.

Дожди идут там триста двадцать дней в году. Настоящие, тяжёлые, с ветром, который забивается под кожу. Из-за них постоянные перебои с электричеством, линии не выдерживают, подстанции заливает, оборудование ржавеет быстрее, чем его успевают менять. Но дело не только в погоде. Хотя для меня главный недостаток именно в ней. За двенадцать лет я поняла, насколько сильно ненавижу дожди.

Проблемы с поставками. Перекрытия маршрутов. Приоритет всегда у центральных районов, а окраины ждут. Иногда неделями. Поэтому даже те же медикаменты получить весьма тяжело.

Есть ещё одна зона. Отдельная. Нулевая. Она как будто существует вне общей системы координат. Там живут только члены правящих семей и приближенные к ним, в том числе и некоторые Творцы, остальные же вольны жить, где им захочется. Правда, я не видела ещё ни одного Творца, живущего в моей зоне. Только дурак решился бы там добровольно жить. Также есть Разлом, это кое-что отдельное…

Именно в нулевой зоне я жила первые восемь лет своей жизни. Вместе с родителями.

Мир, где не отключали свет, где дождь был просто дождём, а не угрозой, где двери закрывались не потому, что опасно, а потому что так положено.

Иногда мне кажется, что именно это и делает всё происходящее особенно мерзким. Я знаю,как может быть. И знаю, как легко тебя из этого вычеркивают. Чем выше ты забираешься, тем больнее будет удар при падении.

– Родители… – я делаю вдох чуть глубже, продолжая. – Мама есть. Она осталась дома. Одна.

И это правда. Абсолютная, кристально чистая правда. Я не вру, просто не уточняю всего, что касается моих родителей.

– Братьев и сестер нет, как и остальных родственников.

В этот момент заходят ещё группа людей, похоже остальных либо как-то собирают, либо дают время немного прийти в себя, после отводят сразу сюда.

Тори вскакивает со своего места и машет рукой высокому парню, одежда которого частично в крови.

– Джаспер! Иди сюда!

Парень откликается не сразу. Я замечаю его ещё до того, как он делает шаг в нашу сторону, прослеживая за взглядом седьмой. Высокий, широкоплечий. Где-то под метр восемьдесят пять, может, больше. Он двигается осторожно, с той скупой экономией движений, которая появляется либо у людей с боевым опытом, либо у тех, кто уже успел понять, что здесь любое лишнее движение может стоить дорого.

Внешне они с Тори похожи. Одинаковый разрез глаз, тёмные брови, тот же оттенок кожи. Но если Тори это сплошная энергия, мимика, голос, жесты, то Джаспер будто вырезан из другого материала. Лицо жёстче, черты грубее, челюсть напряжена даже в покое. Парень даже выглядит постарше своих лет.

Форма на нём частично в крови. Не свежей, уже подсохшей, тёмной. В некоторых местах ткань влажная, но не так, будто он был в воде, скорее пятнами, словно снег таял прямо на нём, пропитывая одежду, а потом снова замерзал. Рукав у локтя потемневший, край куртки тяжёлый от влаги.

Подойдя ближе, парень бросает на Тори проверяющий и цепкий взгляд. На секунду напрягается, будто ожидая увидеть её раненой. Только убедившись, что с ней всё в порядке, немного расслабляется. Совсем чуть-чуть. Потом его взгляд скользит вниз и останавливается на мне.

Оценивает.

Спокойно, без интереса, но внимательно.

Я мысленно отмечаю очевидное, что мы с ним выглядим здесь самыми… использованными. Самыми грязными. У кого-то форма почти стерильная, у кого-то сухая, без следов. А мы с кровью, разрывами, следами того, что отборочный контур был не просто бегом от одной точки к другой.

– Это Дэл, – тут же начинает Тори. – Мы разговорились, пока тебя не было. Она из восьмой зоны… У неё была пустыня с гидравлическими ловушками, ну, теми, помнишь? Которые были в том году у одного из игроков? Его еще разрезало. Дэл повезло, в отличии от другой, её..