Один из парней, тот, что широкоплечий, с коротко остриженными светлыми волосами, кожа тёмная, выжженная солнцем, будто он родился под ним. Пустыня или соляные равнины, девятая или шестнадцатая зона, там, где жара не отпускает даже ночью. Он стоит, расставив ноги, будто пол под ним может внезапно исчезнуть, и это не поза, а привычка. Руки в шрамах, не свежих, старых, таких, что не скрывают, что он дерётся давно и регулярно.

Рядом с ним девушка, сухая, почти худая, с острыми скулами и короткими, почти белыми волосами. Глаза слишком спокойные. Не пустые, а именно спокойные. Лесная или горная зона, где учат выживать тихо, не тратя лишних движений. Она сидит, скрестив руки, и почти не шевелится, будто экономит силы даже сейчас.

Ещё один высокий, с узкими плечами и длинными пальцами. Он выглядит странно, форма на нём сидит неестественно аккуратно, словно её подогнали специально, а движения слишком плавные. И почему-то этот меня пугает ещё больше, чем тот светловолосый.

Есть ещё две девушки, красивые, даже их волосы уложены так, словно они вышли только что из салона, а не прошли контур. Сестры? Вряд ли. Даже не похоже. Если не подруги, то те, кто решил на время объединиться.

И я.

Бледная.

Слишком бледная.

Триста двадцать дней дождя в году делают своё дело. Когда-то моя кожа была другого оттенка… тёплого, живого. Теперь она словно выцвела, и на фоне загорелых или обветренных игроков это бросается в глаза. Впрочем, я заметила тут же ещё троих таких же бледных, как и я. Только у нас все же есть отличия. Мои волосы – если их не красить, то они будут иметь серый, в некоторых местах почти белесый оттенок, не такой, какой бывает у альбиносов. У них он хотя бы красивый, а у меня… будто я постарела раньше времени. Что это? Не знаю. Маме говорили, что у нас в семье, по всей видимости, когда-то были такие люди. Просто передалось по наследству, конечно же, именно мне. В детстве я ходила так, некоторые подшучивали, не упускали возможности, а с четырнадцати лет я раз в месяц крашу их в черный цвет, подкрашивая корни.

Проходит ещё около получаса. Людей становится больше, шум плотнее, а воздух тяжелее. И именно тогда я чувствую это раньше, чем вижу.

Как будто кто-то потянул за внутренний нерв.

Я поднимаю голову.

Открывается другая дверь. Не та, что за прозрачным полем, не та, через которую заводили нас. Боковая, которую я заметила ещё тогда, когда заходила.

Оттуда выходит Андер.

Дыхание перехватывает так резко, что я на мгновение забываю, как именно дышать. Сердце делает глухой, неправильный удар, будто спотыкается.

Форма такая же, как и у всех. Та же ткань, тот же крой. И единственное отличие делает её почти невыносимой для взгляда… она чистая. Ни пыли, ни песка, ни разводов, ни крови. Будто он не проходил отборочный контур вовсе. Но это невозможно.

Он прошёл. Просто… для него это, похоже, ничего не стоило.

Чёрные волосы коротко пострижены. Лицо вытянулось с детства, стало резче, взрослее, но я всё равно узнаю его сразу. Высокий. Слишком высокий. В детстве, когда мне было восемь, а ему одиннадцать, мы были почти одного роста. Теперь между нами пропасть и не только в росте.

Конечно, я знаю, как он выглядит, как и Кейн. Все благодаря цифровым портретам всех четырёх семей, их голограммы, официальные изображения, выверенные до пикселя.

Несмотря на это, в живую Андер другой.Живой. И от этого куда страшнее. На его губах появляется улыбка, не широкая, не открытая. Уголок рта слегка приподнимается, будто он видит что-то забавное, понятное только ему. В этой улыбке есть что-то… неправильное. Не только безумие, но и осознание.

Он даже идет по-другому, сразу видно, кто именно он такой, вернее, чей сын. Перед ним инстинктивно расступаются. Даже те, кто секунду назад казались непробиваемыми. Правда, вскоре это изменится. Его захотят убить. Почему? Если сразу убрать одного из самых сильных игроков, то дальше игра будет проще.

Я чувствую, как прижимаюсь спиной к стене сильнее, будто могу в неё влиться, раствориться, стать частью панели. Исчезнуть.

Пока он меня не видит. Возможно, я очень на это надеюсь, что он меня не узнает. Хотя бы до тех пор, пока нас не представят официально.

Андер останавливается неподалеку, но не садится на лавку, а к нему тут же подходит какая-то девушка, начиная что-то говорить.

Парень слушает. Или делает вид, что слушает.

Я дышу, но слишком поверхностно, словно любое более глубокое движение грудной клетки может выдать меня, обозначить моё присутствие в этом пространстве, где я сейчас меньше всего хочу быть замеченной. Пальцы сами собой вжимаются в край лавки, холодный металл под кожей кажется почти спасительным, он реальный, осязаемый, в отличие от того внутреннего напряжения, которое расползается по телу, медленно, вязко, как яд.

В этот момент Тори наклоняется к нам.

– Фу… – тихо выдыхает седьмая, глядя в ту сторону. – Вот дерьмо. Это он, да? Морроу.

В её голосе нет восхищения. Только раздражение, смешанное с нервозностью.

– Даже стоит, как будто ему тут всё должны, – добавляет она, скривившись сильнее. – Ненавижу таких. Особенно когда они действительно могут себе это позволить.

Джаспер медленно поднимает голову, прослеживает направление её взгляда и хмурится. Усталость на его лице никуда не делась, но теперь к ней примешивается холодный, трезвый расчёт.

– На первом контуре его попробуют убрать, – говорит он негромко, но уверенно, констатируя факт и точно озвучивая мои собственные мысли. – И не один человек. Если есть шанс избавиться от сильнейшего сразу, им воспользуются.

Сглатываю, чувствуя, как эти слова ложатся где-то под рёбрами тяжёлым грузом.

– Или он избавится от них, – тихо добавляю я, прежде чем успеваю себя остановить.

Теперь они оба смотрят на меня, когда седьмая моргает, потом нервно усмехается.

– Вот именно. И это, знаешь ли, не добавляет оптимизма.

Я не смотрю на Андера напрямую. Пока нет. Вместо этого ловлю его отражение боковым зрением, в стеклянных панелях, в глянце пола, в движениях людей вокруг. Он остановился неподалёку, достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы, ещё без грома, но уже с давлением в висках.

Внутри что-то сжимается, почти болезненно. Потому что они говорят о нём как о хищнике, как о фигуре, о проблеме, которую нужно решить… а я помню мальчика с чёрными волосами и слишком внимательным взглядом.

– Главное, – добавляет седьмая уже тише, – не оказаться рядом, когда всё начнётся. Ты как, Дэл, согласна с нами? – киваю, но она не совсем правильно расценивает этот жест. – Отлично. Тогда будем держаться вместе.

Пространство разрезает резкий звуковой сигнал. Короткий, сухой, без предупреждения, такой, от которого вздрагивает тело раньше, чем приходит осознание. Разговоры обрываются почти мгновенно, словно кто-то одним движением выкрутил громкость мира на ноль.

Дверь, ведущая на импровизированную сцену, открывается, и оттуда выходят двое.

Мужчина и женщина, оба в одинаковой серой форме без опознавательных знаков, кроме тонких тёмных линий на вороте и плечах. Они двигаются синхронно, шаг в шаг, как если бы тренировались всю жизнь. Останавливаются почти у самого края платформы и одновременно касаются панелей на груди, чуть сбоку, у плеча.

Щелчок.

Их голоса разлетаются по залу, отражаясь от стен, перекрывая даже собственные мысли.

– Нас зовут Мадлен и Барнс, – берет слово именно женщина лет сорока на вид. – Поздравляем, участники, если вы слышите этот сигнал и находитесь в этом зале, значит, вы прошли предварительный отбор.

Барнс продолжает, не меняя выражения лица:

– Всего к следующему этапу допущено сто семьдесят восемь человек.

По залу прокатывается едва уловимый шум, кто-то выдыхает, кто-то шепчет, кто-то нервно усмехается. Слишком много. Значит, первый контур действительно будет предельно жестоким.

– В данный момент вы находитесь в Периметре, в первой зоне, – говорит женщина. – Это нейтральная зона между отборами и контурами. Здесь действуют базовые правила безопасности. Подчёркиваем:базовые.

Её взгляд скользит по нам, как сканер, без интереса и без каких-либо эмоций.

– Любые конфликты, приведшие к смерти любого игрока до начала любого контура, будут караться немедленной дисквалификацией… – мужчина делает короткую паузу, – …если только это не предусмотрено сценарием.

То есть смертью. Можно умереть не только в контуре.

В зале становится ещё тише.

– В течение следующих трёх дней, – продолжает Мадлен, – вы будете находиться здесь. То, что будет происходить в самом Периметре, как вы знаете, не транслируется, – рукой она указывает на камеры, – только здесь и в контурах. В перерывах между испытаниями вы можете заниматься, чем посчитаете нужным. Есть общие тренировки, они проходят в одно и то же время, любой желающий может присутствовать там. Ну, а если вы самоуверенны, то можете тренироваться самостоятельно или не тренироваться вовсе. Подробнее об этом вы узнаете уже завтра. Сейчас вы будете распределены на группы, вас проводят и покажут то, где будете размещены.

– Все будут жить в общих комнатах или у кого-то будут особые привилегии? Например, у тех, кто родился с золотой ложкой в заднице?

А вот и первый очевидный намек в сторону Андера.

То, что происходит в Периметре – мне неизвестно. Как они и сказали, то тут не снимают, поэтому если про контуры есть хоть какая-то информация, то про эти три дня между ними – тишина.

Не могу точно сказать, кто это произнес, так как даже не вижу из-за количества людей того человека. И этот кто-то явно решил проверить границы или просто выплеснуть злость, пока ещё можно.

Мадлен и Барнс переглядываются.

Они не отвечают сразу. Не потому что не расслышали, потому что не спешат. В этой задержке есть что-то намеренное, выверенное, словно они сознательно оставляют пустоту… и позволяют кому-тодругому её заполнить.

И он это делает.

Андер медленно поворачивает голову.

Не всем телом, совсем немного, лениво, будто его отвлекли от чего-то незначительного. Теперь я вижу его профиль. Резкую линию скулы, тень от ресниц. Уголок его рта приподнимается сильнее, и на коже возле губ проступают мелкие морщинки, признак не улыбки, а кривого, насмешливого выражения, которому не нужно усилий.

– Если тебе так важно, где я буду спать, – говорит он негромко, но его голос разносится лучше любого усилителя. Низкий, ровный, с едва уловимой хрипотцой, – то могу тебя успокоить. Я не привередлив. Мне подойдёт любое место. Пол, койка, угол… всё, что угодно, даже рядом с таким сбродом, как ты. Разницы нет. Всё равно вы здесь все ненадолго.

Из-за слов Андера в воздухе что-то моментально меняется. Люди вокруг перестают шевелиться, разговоры обрываются, даже дыхание становится громче. Кто-то сжимает кулаки. Кто-то, наоборот, отступает на полшага, инстинктивно, не отдавая себе в этом отчёта.

– Не принимай на свой счёт, – добавляет Андер, чуть склонив голову, словно проявляя фальшивую вежливость. – Просто статистика. Большинство из вас… расходный материал.

Он наконец смотрит прямо в зал. Не на кого-то конкретного, сразу на всех.

Это плохо. Очень плохо.

По позвоночнику пробегает дрожь, а ладони непроизвольно потеют. Не потому, что он сказал что-то новое или неожиданное, нет. А потому, как именно Андер это сделал. Спокойно. Уверенно. С явным удовольствием от реакции.

Он их провоцирует.

Сознательно. Методично.

И я почти физически ощущаю, как в нескольких футах от меня нарастает глухая, тёмная и опасная злость. Кто-то обязательно захочет доказать обратное. Кто-то решит, что лучшего момента, чтобы броситься на него, просто не будет.

Я замечаю все взгляды, какие на него кидают, в том числе и Джаспер с Тори. А Андеру, похоже, плевать.

Что ж… Если он хочет свести счеты с жизнью, то выбрал отличное место для этого. Но зачем так заморачиваться? Скинулся бы пошел просто с крыши и дело с концом.

– Вопрос закрыт, – произносит спокойно Мадлен, когда больше никто ничего не говорит, но в её тоне появляется сталь. – Никаких особых условий проживания не предусмотрено. Все участники размещаются в стандартных жилых блоках Периметра.