Внутри начало подниматься тяжёлое, тёмное чувство безысходности, но я гасил его механическими действиями. Проверка – результат. Проверка – результат. Если я сейчас начну рефлексировать, оплакивать или ужасаться, меня сметёт. Я пока и сам живой только условно.

– Они… они мёртвые? – голос прозвучал совсем рядом, дрожащий, ломкий.

Я медленно повернул голову. Девушка. Тоже синяя, как и все мы. Тоже в серой пижаме, которая висела на ней мешком. Глаза на лице казались огромными озёрами ужаса. Она смотрела на меня с надеждой, словно я был профессором медицины, способным объяснить необъяснимое.

– Не знаю, – ответил я ровно. Собственный голос показался мне чужим – хриплым, каркающим, будто горло забито песком. – Но дыхания нет. Сердцебиения нет.

Она судорожно сглотнула. Мои слова ударили её сильнее, чем молчание. Ей нужна была ложь. Утешение. «Они просто спят, милая». Но у меня не было утешений. У меня не было их даже для самого себя.

– Мы… Мы где? – спросила она, обхватив себя руками за плечи.

– Пока не понял.

Я отсёк лишнее. Я не стал говорить про свои догадки о морге, о космическом корабле или чистилище. Ей нужна была опора, монолит. А я сам стоял на зыбучем песке.

Она отступила на шаг, отвернулась, плечи её затряслись. Плачет. Навзрыд. Я не стал ей мешать. Людям в состоянии шока нужно личное пространство, чтобы собраться или, наоборот, развалиться на части.

Сам же я снова переключился на анализ. Привычка пилота, сидящая в спинном мозге, в любой непонятной ситуации считай. Цифры не лгут. Цифры успокаивают. Я начал оценивать интервалы. Расстояние между рядами – полтора метра. Ширина прохода – два. Высота столов – стандарт. Разброса нет, хаоса нет. Столы стоят, как солдаты на плацу.

Это не свалка трупов. Это хранилище. Или сортировочный пункт. От этой мысли захотелось расхохотаться диким смехом, но я сдержался.

Я провёл ладонью по своим рёбрам, ключицам, шее. Быстрый самоосмотр. Боли нет, кроме общей мышечной ломоты. Свежих ран нет. Переломов нет. Дыхание, хоть и хриплое, но ровное, без бульканья – лёгкие чисты. Голова гудит, как колокол, но не кружится, координация восстанавливается. Значит, внутреннего кровотечения нет. Сердце колотится, но держит ритм.

Я перебирал эти факты, как чётки. Живой. Целый. В сознании. Вменяем.

Это мой стартовый капитал. Ничтожно малый для такой ситуации, но достаточный, чтобы начать партию. Я выпрямился, расправил плечи, чувствуя, как хрустят позвонки, и посмотрел в серую даль зала, где в сумраке копошились другие такие же синие, растерянные фигуры.

Я попытался выудить из памяти собственное имя. Оно ускользало, дразнило, пряталось в мутном тумане, заполнившем черепную коробку. Я замер, прислушиваясь к мыслям, и вдруг поймал его – чётко, как радиосигнал сквозь атмосферные помехи.

Арсений.

Моё имя. Не чужое, не навязанное извне. Фамилия маячила размытым пятном, однако я не стал за неё цепляться. В нынешнем, весьма сомнительном положении, одного имени было достаточно, чтобы удержаться на поверхности бытия и не скатиться обратно в небытие. Оно стало первым колышком, вбитым в зыбкую почву реальности.

Следом всплыло ещё одно слово, короткое и ёмкое. Тимофей. Тима. Напарник. В памяти не возникло ни лица, ни голоса, лишь ощущение надёжного плеча рядом, запах гари и пыли, да смутное воспоминание о том, как он вытаскивает меня из-под обстрела. Я машинально скользнул взглядом по бесконечным рядам столов, теряющимся в серой мгле, вовсе не надеясь увидеть знакомый профиль. Здесь, в этом колоссальном покойницком зале, тел было слишком много – легион, армия безмолвных кукол. Но сам факт наличия этого имени в голове был архиважен. Это означало, что память мне не ампутировали окончательно, а лишь временно контузили.

Тишину нарушил сдавленный, жалкий всхлип. Где-то совсем рядом, справа. Затем звук был грубо подавлен, словно кто-то зажал себе рот ладонью. С другой стороны раздался смех – высокий, тонкий, дребезжащий, балансирующий на грани безумия, и тут же оборвался, захлебнувшись. Люди просыпались нестройно. Этот процесс напоминал включение старой люстры с плохими контактами. Вот одна лампа вспыхнула и горит ровно, вторая мигает, третья едва тлеет, а четвёртая остаётся тусклой, будто её забыли подключить к сети.

Инструкции… Вот чего здесь катастрофически не хватало. В любой, даже самой скверной ситуации, у человека должен быть циркуляр. Или устав. Или хотя бы записка на тумбочке. Здесь же царила административная пустота.

Я вновь подошёл к одному из неподвижных тел. Брезгливость, если она и была, уступила место холодному исследовательскому интересу. Лежащий передо мной субъект обладал теми же голубыми кожными покровами, что и я. Те же фиолетовые ногтевые пластины. Рядом – аккуратная стопка серой, унизительно казённой одежды. Никаких знаков различия. Положение головы строго по оси тела. Казалось, нас выключили централизованно, повернув один гигантский рубильник.

Мысль «а вдруг это сон» даже не постучалась в сознание. Сновидения не обладают такой плотностью. Сон не давит могильным холодом, от которого стынет костный мозг. Сон не оставляет во рту мерзкого привкуса окислившегося металла и режущей жажды, которая скребёт глотку изнутри. Реальность, сколь бы абсурдной она ни была, всегда имеет вес и запах.

Я склонился над телом, чтобы провести более пристальный осмотр. Приложил пальцы к шее, туда, где должна биться жилка жизни. Пустота. Грудная клетка не вздымалась. Кожа на ощупь была холодной, но не ледяной, как у свежего покойника, пролежавшего на морозе, а просто остывшей, как у механизма, который давно не запускали. Я выпрямился, ощущая, как хрустнули суставы, и заставил себя отойти. Я не доктор, не маг и не священник. Я не могу вдохнуть в них душу. Моя задача сейчас прагматична и эгоистична: не стать следующим экспонатом в этом музее восковых фигур.

Глава 2

– Эй… – робкое прикосновение к рукаву заставило меня обернуться.

Передо мной стоял парень, примерно моих лет. Лицо его выражало крайнюю степень растерянности, глаза были стеклянными, как у чучела. Он держался так, словно всё ещё ждал, что сейчас включится свет, войдёт конферансье и объявит, что всё это – грандиозный, хотя и дурного вкуса, розыгрыш.

– Слушай… ты… ты военный? – спросил он шёпотом.

Вопрос был задан не из-за одежды – мы все были в одинаковых пижамах. Он считал поведение. Люди, охваченные паникой, обладают звериным чутьём на тех, кто сохраняет внутренний стержень и не рассыпается в труху.

– Был… – ответил я коротко.

К чему вдаваться в биографические подробности в аду?

– Что нам делать? – в его голосе звучала мольба о команде. Ему не нужна была правда, ему нужен был приказ.

Я посмотрел на него тяжело, без жалости.

– Дышать, – отчеканил я, выделяя каждое слово. – Оставаться на ногах. Не бегать. Смотреть, что делают другие, но не повторять их глупостей.

Это была простейшая инструкция, примитивный алгоритм выживания, но он сработал. Парню нужна была соломинка, и я ему её протянул. Он кивнул, судорожно, будто получил директиву из генштаба, и это немного его собрало.

– Спасибо… – выдавил он и отступил, словно опасаясь, что благодарность сделает его уязвимым, или что я потребую плату.

Я снова окинул взглядом зал. Картина менялась. Хаос начинал приобретать структуру. Некоторые «пробужденные» уже оделись и брели к дальнему краю, сбиваясь в кучи. Стадный инстинкт – великая сила. Другие всё ещё сидели на столах, тупо разглядывая свои синие ладони. Один мужчина, совсем рядом, трясся крупной дрожью, зубы его выбивали чечётку, и никто не подходил к нему. Страх, как известно, заразен похлеще чумы.

Стоять истуканом было бессмысленно. Оставаться на месте в пространстве, где нет укрытий, – тактическая ошибка. Я сделал несколько шагов вдоль ряда, проверяя мышечный тонус. Ноги слушались всё лучше, походка обретала былую упругость. В голове прояснялось, но эта ясность была неприятного свойства. Пришло понимание, что это место построено с инженерной точностью и дьявольским умыслом. Мы здесь не случайно. Мы – инвентарь.

Я остановился и поднял взгляд к потолку, пытаясь обнаружить следящие устройства, камеры, объективы – хоть что-то, свидетельствующее о наличии наблюдателя. В сумраке, разбавленном серой мутью, было трудно различить детали. Свет здесь не подчёркивал предметы, он их скрадывал, делал плоскими. Это тоже было частью замысла – лишить нас объёма, превратить в тени.

– Вы… вы видели выход? – снова тот же женский голос.

Та самая девушка, что подходила ко мне раньше. В той же серой пижаме, которая висела на ней мешком. Голос её звучал чуть тверже, но в нём всё ещё слышалась готовая прорваться истерика.

– Там двери, – я кивнул в сторону едва различимого проёма вдали.

Она проследила за моим взглядом и зажмурилась, словно вид выхода пугал её больше, чем нахождение здесь.

– А если там… – начала она и осеклась.

– Если там что-то плохое, – перебил я спокойно, – оно и здесь нас найдёт. Стены не спасут.

Я хотел, чтобы она отбросила эту детскую иллюзию: «если я закрою глаза и не буду двигаться, чудовище исчезнет». Опасность не исчезает. Она обладает скверной привычкой приходить сама, без приглашения.

Девушка судорожно кивнула и поспешила к группе, формирующейся ближе к центру зала. Там уже образовывалось нечто вроде стихийного митинга или стада овец перед грозой. Люди тянулись друг к другу, надеясь, что коллективное тепло защитит их от одиночества смерти. Это было понятно с точки зрения психологии, но крайне опасно с точки зрения тактики. Толпу легко сорвать в панику, толпа неуправляема и слепа.

Я прислушался к собственному дыханию. Оно было слишком громким в этой ватной тишине. Я усилием воли замедлил ритм, сделал вдохи глубже и тише. Так я делал в кабине пилота, когда понимал, что волнение отвлекает от приборов. Забавная вещь – рефлексы. Они сохраняются даже тогда, когда кабины больше нет, а вместо ручек управления в руках пустота.

Вспомнились секунды перед тем самым взлётом. Никакой романтики, никакой поэзии полета. Только сухая выверенная работа предполётной подготовки и ответственность за машину и груз.

И в этот самый момент, словно в подтверждение моих мыслей, под сводами гигантского зала раздался голос. Он был мягким, бархатным, но достаточно громким, чтобы проникнуть в каждый угол. Он звучал не как приказ тюремщика, а как вежливое приглашение распорядителя на балу, произнесённое с той интонацией, будто оно звучит здесь вечно.

Слова слились в неразборчивый гул, смысл дошел с опозданием. Суть была проста и категорична: двигайтесь за стрелками.

Я опустил взгляд.

Чёрный матовый монолит пола вдруг ожил. Прямо под ногами, разрезая сумрак, загорелась тонкая фосфоресцирующая линия. Стрелка. Чёткая. Уверенная. Безжалостно геометрическая. Она указывала направление вглубь зала, и от этого зрелища внутри всё неприятно сжалось. Потому что, когда тебе рисуют стрелку, это значит только то, что ты здесь не гость. Ты здесь не субъект. Маршрутная единица. Груз.

Я выдохнул сквозь стиснутые зубы и заставил себя сделать ещё один вдох. Потом ещё. Воздух по-прежнему драл горло. Холод никуда не делся, он впитался в кости. Жажда сушила язык. Но теперь у происходящего появилась хоть какая-то, пусть и зловещая, структура. В хаосе возник вектор.