Я не сорвался с места, подобно вспугнутому зайцу. Я выждал паузу. Пусть те, кто торопится, пройдут первыми. Я наблюдал, как несколько человек впереди неуверенно сделали первые шаги, словно прощупывая лёд. Они убедились, что пол не разверзается под ногами, что стрелка не ведёт прямиком в преисподнюю, и ускорили шаг.

Только тогда я двинулся следом. Я держался чуть в стороне от основной массы, соблюдая дистанцию. Так легче обозревать периметр и легче отступить, если толпа вдруг решит ломануться назад в паническом припадке.

Шагая по этому светящемуся следу, я ещё раз покатал на языке своё имя. Чтобы не раствориться в этом холодном, враждебном сумраке, чтобы не стать очередным безликим манекеном, аккуратно уложенным на стол. Здесь, похоже, ценят порядок и симметрию. И если ты сам не будешь держаться за себя зубами, тебя уложат в этот порядок силой, присвоят инвентарный номер и забудут.

И я, не оглядываясь на ряды мертвецов, пошёл за стрелкой. Однако внимание моё было приковано отнюдь не к маршруту. Куда интереснее, да и полезнее для выживания, было наблюдать за публикой. Реакция человеческого стада на неизвестность была куда интересней.

Тех, кто хватался за светящуюся линию, точно утопающий за брошенную с палубы доску, я вычислил мгновенно. Плечи ссутулены, шеи втянуты, взгляды приклеены к полу, шаг мелкий, семенящий, сбитый с ритма страхом. Другая порода – «мыслители» – пыталась изобразить работу интеллекта там, где требовались лишь рефлексы. Они тормозили, озирались, картинно замирали, словно надеясь вступить в торговлю с фатумом. Безнадёжное дело. Я держался особняком. Не из гордыни, а из холодного расчёта. Толпа в замкнутом объёме – это пороховая бочка, где фитилём служит первый же истошный вопль. А паника в таких декорациях превратит нас в бесформенное месиво за считанные секунды.

Коридор раздался вширь, превзойдя мои ожидания. Сделано это было не ради нашего комфорта, а исключительно ради пропускной способности. Стены – гладкие, матовые, лишённые швов, стыков и привычной глазу проводки. Материал напоминал некий сложный композит, матовый и лишённый глянца. Свет лился полосами с потолка – мягкий, хирургически холодный, не отбрасывающий теней. Такой свет не для уюта. Он для контроля. Под ним не утаишь и булавки, но и рассмотреть что-либо в деталях невозможно – взгляд скользил, не цепляясь за детали.

Я задрал голову, пытаясь обнаружить камеры. Никаких «глазков» на кронштейнах. Отсутствие явного наблюдения говорило громче любых объективов. Если за нами и следят – а в этом я не сомневался ни секунды, – то система надзора встроена в саму структуру стен. Строитель этого каземата давно перерос уровень примитивной видеофиксации.

Воздух стал суше, напоминая атмосферу в склепе с хорошей вентиляцией. В горле заскребло, появился привкус песка, который не желал исчезать. Жажда вновь заявила о себе, пробиваясь через пелену шока. Организм – существо примитивное, он расставляет приоритеты без философских изысков. Сперва нужна вода, а потом мы поразмыслим над смыслом бытия. Поймав себя на желании облизнуть пересохшие губы, я жёстким усилием воли запретил руке тянуться к лицу. Дисциплина начинается с мелочей. Стоит позволить себе малую слабость, и она, как ржавчина, разъест изнутри всю волю.

Процессия двигалась молча. То есть, рты у многих шевелились, но звуки не складывались в человеческую речь. Обрывки фраз, бессвязный шёпот, жалкие попытки нащупать контакт. Где-то в авангарде один и тот же женский голос бубнил мантру: «Этого не может быть…» И всякий раз обрывал фразу, страшась произнести логическое завершение. Я не лез с утешениями. Сейчас не время для этого. Мне самому понять бы, где я и кто я.

Стрелка на полу вела себя подозрительно разумно. Заметил я это не сразу, но вскоре уловил закономерность: стоило потоку растянуться, как пульсация линии замедлялась, деликатно подгоняя отстающих. Когда же толпа сбивалась в кучу, свет становился ровным, успокаивающим, не провоцируя давку. Слишком сложно для аварийной навигации. Мы имели дело с Системой. А Систему проектировали те, кто прекрасно разбирается в психологии масс.

Коридор повёл нас плавной дугой, затем ещё одной. Ни единого прямого угла. Проектировщики избегали узких мест, где мог возникнуть затор. Следовательно, это не случайный склад и не временный отстойник. Это сооружение – конвейер, заточенный под «поток». Мысль о том, что нас уже классифицировали как единицу пропускной способности, царапнула по нервам.

Спустя несколько минут мы вывалились в новый зал. Он уступал размерами тому циклопическому моргу со столами, но именно здесь меня посетило отчётливое чувство прибытия на «сортировочный пункт». Узел. Место, где прибывший груз регистрируют, штемпелюют, выдают инвентарь и отправляют по назначению.

Потолок здесь нависал ниже. Свет бил ярче и беспощаднее. Воздух окончательно потерял влажность, став стерильным до тошноты. Вдоль стен, облицованных всё тем же матовым материалом, выстроились ряды модулей. Сперва я принял их за шкафы, но, приглядевшись, понял: автоматы. Их было много. Непозволительно много для нашей горстки. Значит, мы здесь не первые и, увы, не последние.

Модули стояли, как стойки в гигантском центре выдачи пайков. Перед каждым устройством пол менял фактуру на более светлую – чётко обозначенное место для ног. Встань здесь. Стой ровно. Не толкайся. Система желала считывать нас без помех. Даже такая мелочь была предусмотрена неведомым администратором.

В дальнем конце зала возвышалась платформа. Не трон, но постамент, достаточный, чтобы стоящий на нём доминировал над залом. Вместо привычных ступеней к ней вёл пологий пандус – деталь, сразу намекнувшая, что архитектор, возможно, имел иные анатомические предпочтения, нежели хождение по лестницам. Я мысленно поставил ещё одну галочку в реестре странностей.

Путеводная нить погасла ровно в тот миг, когда последний бедолага переступил порог зала. Не раньше, не позже.

Повисла тяжёлая тишина. Секунды тянулись, как резина. Кто-то грязно выругался. Кто-то всхлипнул, давясь слезами. Один из «мыслителей» набрал воздуха, явно собираясь потребовать объяснений, но голос его дал петуха и сорвался. Люди жаждали инструкции. Человек – существо социальное, когда его мир рушится, он требует, чтобы ему объяснили правила игры, пусть даже самые людоедские.

И инструкция была явлена.

Голос прозвучал без видимых динамиков, словно сама атмосфера решила заговорить. Он не давил децибелами, но заполнял собой всё пространство без остатка. Тон ровный, суховатый, лишённый театральности. Так говорит прораб на стройке или начальник тюремного блока – тот, кто привык повелевать и не нуждается в любви подчинённых.

– Стоим. Не лезем. Не трогаем.

Я поднял взгляд к платформе.

Там стоял тот, кого земные фантасты окрестили бы «орком», будь мы в дешёвом романе. Однако слово это отдавало детской сказкой, а передо мной была реальность, причём весьма прозаичная. Он не выглядел ни чудовищем, ни гротескной карикатурой. Он выглядел… слишком реально и функционально.

Рост – чуть выше среднего человеческого, но ширина плеч и объём грудной клетки таковы, что любой из нас рядом с ним показался бы чахоточным юношей. Мощные руки, крупные кисти с короткими, похожими на сардельки, но невероятно сильными пальцами. Ноги казались коротковатыми для такого торса, но стоял он монументально, будто врос в пол корнями. Грубо вылепленное лицо: пятачок вместо носа, выступающие клыки, массивные надбровные дуги, жёсткая шерсть, тронутая сединой. Маленькие глазки смотрели ясно и цепко. В этом взгляде я не прочёл ни кровожадности, ни сострадания. Так смотрит опытный кладовщик, оценивающий партию товара. Мы для него не люди, а потенциальные проблемы, которые надо рассортировать.

Одет он был в синюю форму из плотной ткани. Не в парадный мундир с аксельбантами, а во что-то вроде рабочей спецодежды. Сидела она на нём как влитая, сшитая явно по мерке этого конкретного тела, а не выданная со склада «на вырост».

– Имя моё – Коль, – произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как булыжник. – Я представляю колониальную администрацию Империи Лубасири.

Он сделал паузу, мастерски давая информации время проникнуть в наши контуженные мозги. И это было верно. Шокированное сознание переваривает факты кусками. Если вывалить всё сразу – стадо впадёт в истерику.

– Для вас я ближайшее начальство. Для некоторых – единственное.

Взгляд Коля прошелся по залу, подобно лучу прожектора. Он не задерживался на лицах, лишь фиксировал общую температуру по палате. Чувствовалось, что эту процедуру он проделывал сотни раз, и она ему смертельно наскучила.

– Сейчас у вас много вопросов, – продолжил он тем же будничным тоном. – Где вы. Кто вы. Почему ваша внешность изменилась. Почему часть тех, кого вы видели в зале пробуждения, осталась лежать на столах.

Он не произнёс слово «умерла» сразу. Он подводил к этому, как опытный врач к диагнозу. Даже презирая нас – а он нас, несомненно, ни во что не ставил – он знал психологию. Он понимал, как удержать толпу на грани срыва.

– Короткий ответ на все эти вопросы – вы умерли, – припечатал он спокойно.

Слова эти повисли в воздухе, плотные и осязаемые. В наступившей гробовой тишине стало слышно, как кто-то судорожно вдохнул, едва не подавившись собственным ужасом. Где-то сбоку прошелестело жалкое: «Нет…» и тут же захлебнулось.

Я удержал на лице маску безразличия.

«Умерли».

Слово прозвучало не как приговор, а как медицинский факт, констатация очевидного. Эта гипотеза уже пустила корни в моей голове, и теперь её просто озвучили вслух, причём без всякого пафоса.

– Все, – добавил Коль, и голос его лязгнул, как затвор. – Разница лишь в том, что часть из вас, так сказать, выиграла в лотерею. Получила вторую попытку.

Сзади кто-то сорвался на визг:

– Какую ещё, к чёрту, попытку?! Это что, ад?!

Коль повернул голову. Медленно, с ленивой грацией хищника, которого побеспокоила муха. Одно это движение мгновенно заткнуло половину зала, будто выключили звук.

– Ад, – проговорил он, – это ваш культурный миф. А здесь у нас – производственная необходимость.

Глава 3

Он чуть склонил массивную голову, словно объяснял прописные истины ребёнку.

– В момент вашей биологической смерти вас перехватили. Перенесли на борт специализированного судна. У нас некоторые такие корабли называют поэтично – «ловцы душ», но прозы здесь куда больше. На борту фиксируют психоматрицу разумного существа. Вашу личность. Ваш уникальный набор реакций. Ваше драгоценное «я»…

Он говорил об этом так, словно речь шла о файле, о магнитофонной записи, о мешке с картошкой. О товаре.

– После фиксации вас загрузили в клонированные тела, – продолжил он тем же ровным тоном. – Те самые, в которых вы сейчас и пребываете. Можете снова дышать и задавать глупые вопросы.

По залу пронёсся шелест. Люди инстинктивно начали ощупывать себя. Кто-то шарил по затылку, ища несуществующий шов, как Франкенштейн. Я тоже поймал себя на порыве проверить черепную коробку, но вовремя одёрнул руку. Проверки – потом. Сейчас важнее уяснить правила игры.

– Да, – кивнул Коль, словно подслушав наши мысли. – Эти тела не имеют отношения к вашим прежним. Да, они – собственность Империи. И да, это не благотворительный дар.

Он выдержал тяжёлую паузу.

– Это контракт.

Слово упало в тишину, как кузнечный молот на наковальню.