– Вы – граждане с ограниченными правами, – пояснил Коль. – Пятьдесят стандартных лет вы обязаны служить колониальной администрации Империи Лубасири. Пограничные территории. Освоение. Добыча ресурсов. Инфраструктура. Сельское хозяйство. Транспорт. Ремонт. Словом, всё, что обеспечивает жизнедеятельность и рост Империи.

Он перечислял это монотонно, без тени эмоций. И именно это спокойствие леденило кровь сильнее любых угроз. Эмоции можно списать на дурной нрав. Спокойствие – это признак отлаженной системы.

Кто-то рядом со мной выдохнул:

– Пятьдесят лет… это же… целая жизнь!

Я промолчал. У соседа не было конкретного собеседника, он просто стравливал давление. Вступи я в диалог – он вцепится в меня мёртвой хваткой, ища утешения, которого у меня нет.

Коль поднял тяжёлую ладонь.

– Прежде чем вы начнёте истерить, – произнёс он, чуть повысив голос, – уясните главное. Взамен вы получаете жизнь. Питание. Воду. Обучение. Медицинский минимум. И вполне реальный шанс дожить до окончания контракта.

Губы его тронула усмешка, больше похожая на оскал.

– Это несоизмеримо больше, чем получили те, кто остался лежать в зале пробуждения.

Сзади снова раздался робкий голос:

– А почему они… почему они не проснулись?

– Потому что их психоматрицы оказались непригодными, несовместимыми или бракованными, – отрезал Коль, не меняя тона. – Или потому что их новые тела отторгли запись. Или потому что запись попросту не успели сделать. Бывает.

Он произнёс это до того буднично, что у меня внутри что-то щёлкнуло. Не жалость, нет. Холодный расчёт. Это производственный процесс, и в нём неизбежен процент брака. Мы – та партия, что прошла ОТК.

– Вы здесь не из милосердия, – добил Коль. – Империя не занимается благотворительностью. Но Империя ценит эффективность.

Он окинул нас взглядом, в котором читалась лишь оценка инвентаря.

– Клоны без записи – пустышки. Живут недолго, обучаются скверно, адаптируются ещё хуже. Они не окупают вложений. Развитая психоматрица делает клон рентабельным. Вы – полезный актив.

Слова «вы полезны» прозвучали как окончательный диагноз.

Затем Коль кивнул на ряды автоматов вдоль стен.

– Теперь к быту, – сказал он. – Сначала вы перестанете подыхать от жажды, а потом дослушаете остальное.

В зале кто-то нервно хохотнул. Смешок был коротким и тут же оборвался, захлебнувшись в тишине. Люди поняли, что это не шутка юмора, а новые правила новой здешней жизни.

Коль шагнул к ближайшему модулю и приложил к нему широкую ладонь. Экран ожил, на нём замелькали незнакомые символы, но смысл их был предельно ясен. Аппарат сообщал о готовности, ожидании, выдаче.

– Подходите по одному, – скомандовал он. – Автоматы вас опознают. Не пытайтесь украсть. Не пытайтесь присвоить чужое. Не пытайтесь ломать казённое имущество. У всех устройств есть защита, и поверьте, она вам не понравится.

– Какая защита? – рискнул спросить кто-то из толпы.

Коль медленно повернул голову.

– Такая, после которой вы снова ляжете горизонтально, – ответил он. – И на этот раз без права на вторую попытку.

Тишина стала звенящей. Даже самые буйные вдруг обрели дар благоразумия.

– Ежедневный рацион: три пищевые таблетки, три порции воды, – чеканил Коль. – Порция воды – поллитра. Таблетки – концентрат. Вкус – дрянь, но организм поддержит.

Он указал на нишу в нижней части автомата. Там с негромким жужжанием выдвинулся лоток, в котором стояли три прозрачных контейнера и лежали три серых брикета.

Слюна во рту так и не появилась. Жажда превратилась в пытку. Я понял, что если сейчас не получу влагу, мозг начнёт бунтовать, а мне нужна ясность. Кристальная ясность.

Толпа качнулась к автоматам. Кто-то рванул слишком резво, почти бегом. Коль вскинул ладонь, и этот жест, словно шлагбаум, отсёк порыв.

– По одному, – повторил он с металлическими нотками. – Я сказал… По одному.

И что-то в его интонации заставило даже самых дёрганых попятиться.

Первые робко приблизились к модулям. Экран мигнул, лоток выехал, и человек схватил воду, прижав её к груди, как величайшее сокровище. Он сорвал крышку дрожащими пальцами и начал пить, жадно, захлебываясь, проливая драгоценную влагу на подбородок, на грудь, на серую робу. Он давился, кашлял, но не останавливался.

Коль не вмешивался. Он стоял истуканом, наблюдая. Он позволял им совершать ошибки. Это тоже было частью системы жёсткого обучения. Пусть подопечный сам убедится, что захлебнуться можно и без посторонней помощи.

Следом пошла девушка. Она открыла контейнер аккуратно, пила маленькими глотками, смакуя каждую каплю. Я отметил про себя, что у неё больше самообладания. Или меньше паники. Или, возможно, опыт выживания богаче, чем кажется на первый взгляд.

Я сделал шаг вперёд, но не спешил занимать очередь. Мне нужно было увидеть алгоритм. Как именно происходит «опознание»? Что мелькает на экране? Есть ли звук? Сколько времени уходит на процедуру?

Символы, пауза, лоток. Три-четыре секунды. Быстро. Значит, база данных уже загружена. Нас «посчитали» ещё до того, как мы разлепили веки. Это было предсказуемо, но от того не менее гадко.

Коль снова подал голос, не прекращая сканировать толпу тяжёлым взглядом.

– Жить будете в капсулах, – объявил он. – Ячейки. Минимум удобств. Сон. Гигиена. Хранение личного барахла.

Он криво усмехнулся.

– Впрочем, личного барахла у вас пока нет. И вряд ли будет много.

Кто-то осторожно поинтересовался:

– А… одежда? Это… всё, что нам положено?

Коль скользнул взглядом по серому балахону спросившего и кивнул.

– Пока всё, – подтвердил он. – Вам не нужна мода. Вам нужен ресурсный режим.

Слова эти падали в сознание тяжёлыми бетонными блоками. Ресурсный режим. Поток. Капсулы. Автоматы.

– Обучение начнётся, как только вы придёте в норму, – продолжил надзиратель. – Процесс автоматизирован. Виртуальная среда. Практика. Экзамены. Для зачёта достаточно выполнить нормативы. Но для дальнейшего распределения важны оценки.

Он излагал это как бизнес-план. И, странное дело, от этой деловитости стало чуть легче. Бизнес-план – это структура. А со структурой можно работать, в ней можно найти лазейки.

– Те, кто не потянет учёбу, – добавил он веско, – получат иное назначение.

Из глубины зала донёсся тихий, испуганный вопрос:

– Какое назначение?

Коль осклабился. В этой гримасе не было радости, лишь демонстрация анатомии. Желтоватые клыки сверкнули, как кинжалы.

– Военное, – проговорил он с интонацией, с какой мясник говорит о свежей туше. – Империя необъятна. Где-нибудь непременно стреляют, что-то взрывают, кого-то множат на ноль. Солдат требуется прорва. В особенности тех, кого не жаль списать в расходную статью бюджета.

Фраза эта была брошена неслучайно. Он, подлец, вколачивал её, как гвоздь в крышку гроба. Он не угрожал, нет. Он разъяснял правила общежития. Логика его была убийственно проста и оттого действенна. Если вы не справляетесь с ролью винтика в тылу – пойдёте туда, где винтики перемалывают в труху в промышленных масштабах.

Я сохранил лицо каменным. Даже внутри, в самой глубине души, где клокотала ярость, я не позволил ей вырваться наружу. «Умерли». Это слово прозвучало не как трагедия, а как сухой канцелярский факт, подшитый в папку «Дело №…». Гипотеза эта уже сидела в моей голове занозой, теперь же её просто подтвердили печатью.

Очередь зашевелилась. Зрелище было отвратительным. Клоны жадно глотали воду, давились серыми таблетками, пытаясь разжевать их. Безвкусная прессованная химия. Лица кривились от омерзения, но челюсти и глотки работали исправно. Кто-то заглатывал паёк не глядя, с животной поспешностью, лишь бы наполнить пустующую утробу.

Когда передо мной освободилось пространство, я шагнул к модулю. Встал на светлый квадрат, чувствуя подошвами едва уловимую вибрацию – датчики, не иначе. Бездушная машина ощупывала меня, взвешивала, сверяла с реестром. Экран ожил, мигнул, выплюнул строку непонятных символов. Я не знал языка, но смысл был кристально ясен. Моя личность подтверждена, инвентарный номер опознан.

Внутри поднялась волна холодной, расчётливой злости. Не на клыкастого цербера на платформе. На само мироздание. Меня уже учли. Меня посчитали, взвесили и определили в графу «активы». Даже имя моё теперь, вероятно, лишь набор байтов в чреве их вычислительной машины.

С тихим жужжанием выдвинулась ниша.

Я сгрёб контейнеры с водой. Три штуки, близнецы-братья. Пластик сухой, без росы конденсата – значит, температура жидкости равна температуре окружающего воздуха. Экономия энергии. Взял упаковки с таблетками. Серая, безликая плёнка, никаких маркировок, никаких «приятного аппетита». Армейская лаконичность, возведённая в абсолют, только лишённая всякого человеческого участия.

Вскрыв первый контейнер, я сделал пробный глоток. Вода оказалась никакой. Абсолютный нуль по шкале вкуса. Не холодная, не тёплая, а такая, чтобы просто поддержать гидравлику в организме. Но горло перестало саднить мгновенно. Жажда не исчезла, но позволила надеть на себя намордник. Я не стал пить залпом, как те несчастные перед мной. Сделал ещё глоток, затем третий. И остановился. Организм вопил, требуя «всё и сейчас», но мозг, слава богу, ещё держал вожжи. Если нас погонят дальше «по этапу», остаток воды станет моей валютой, моим золотым запасом.

Распечатав таблетку, я извлёк её на свет. Плотная, гладкая шайба, напоминающая сухой корм для крупных псов. Положил на язык. Вкус ударил сразу – мел, пыль, металлический привкус ржавой ложки. Гадость неимоверная. Жевать это было бы преступлением против собственного нёба. Я проглотил комок, запив водой. Таблетка упала в желудок тяжело, как булыжник в колодец.

Пока я занимался этой жалкой трапезой, рядом раздался глухой, надломленный голос:

– Мы реально… мёртвые?

Я скосил глаза. Тот самый юноша, что спрашивал меня насчёт того военный я или нет. Он стоял, сжимая воду побелевшими пальцами, и вид имел такой, будто земля – или что там у нас под ногами – уходит в бездну.

– Мы дышим, – ответил я жёстко. – Значит, живые.

Это был единственный ответ, который имел право на существование в данном бедламе. Ему не нужна была метафизика или богословские диспуты. Ему нужна была точка опоры, пусть даже иллюзорная.

Он кивнул, словно болванчик, и умолк.

Коль тем временем продолжал вещать. Голос его не гремел иерихонской трубой, но проникал в каждый угол.

– Зарубите себе на клыках, – говорил он. – Вы не на курорте и не на экскурсии. Здесь нет книги жалоб и нет опции «хочу к маме».

Кто-то из задних рядов пискнул:

– Но… как же… моя планета я хочу назад…

Коль сделал короткий, рубящий жест рукой, и возражение умерло, не родившись.

– Твоя планета – это примитивная периферия, захолустье Галактики, – отрезал он. – Вы пребываете в системе Империи. Обратного билета не предусмотрено. По крайней мере, в тех временных рамках, которые способно осознать ваше короткоживущее сознание.

Фразу про «временные рамки» он произнёс так, будто зачитывал приговор трибунала.