Первые смельчаки подошли с опаской. Панель оживала, стоило клону приблизиться, и без лишних фанфар выплевывала стандартный набор. Упаковка воды. Плоский контейнер с таблетками. И всё. Индикаторы на автомате гасли мгновенно, будто клона перед ним больше не существовало, будто он стирал его из памяти.

Толпа быстро ухватила суть. Мы потянулись к автоматам, поначалу сдержанно, потом всё увереннее. Кто-то выдохнул, сжав бутылку, словно это был спасательный круг. Кто-то сразу принялся инспектировать упаковку, ожидая подвоха. На лицах читалась простая мысль – раз клонов кормят, значит, списывать в утиль прямо сейчас не собираются. Уже хлеб.

Я по привычке держался на периферии этого людского водоворота. Когда автоматы завершили свою скупую раздачу, стрелки на полу вспыхнули вновь. Ярко, контрастно, безапелляционно. Игнорировать их было невозможно.

– По стрелкам, – скомандовал Коль. – Дальше без суеты. Шагом марш.

И мы пошли.

Зал, из которого мы выходили, остался позади. Я поймал себя на желании обернуться. Не из праздного любопытства, а чтобы удостовериться, что за спиной не притаился сюрприз. Там, где я рос, и там, где служил, сюрпризы редко бывали с бантиками праздничной ленты.

Коридор, в который мы вступили, был выдержан в том же угнетающем стиле. Серый, матовый, ровный до стерильности. Свет лился с потолка безжизненным потоком, не имея ни направления, ни тепла. Он делал лица плоскими, как на фотокарточках в личном деле. Температура держалась в районе пятнадцати-шестнадцати градусов. Ниже зоны комфорта, но чуть выше той черты, за которой начинается неконтролируемая дрожь. Казалось, холод здесь был дозирован так, чтобы не убить тело сразу, но ежесекундно напоминать – мы живём в эконом-режиме. Каждая калория тепла здесь на учёте.

Воздух был сух и прохладен. Жажда застряла в глотке ржавым гвоздем, не желая отступать, хоть я уже и выпил одну бутылку воды, когда запил пищевую таблетку. Я отмечал это уже машинально, как побочный параметр. Вчера это шокировало. Сегодня стало частью среды обитания. Организм – это довольно адаптивный механизм, и он уже начал быстро перестраиваться, приноравливаясь к здешним условиям.

Слева и справа тянулись бесконечные панели из материала, похожего на искусственный камень. Такой делают, чтобы он пережил века и не требовал тряпки уборщицы. Проходя мимо, я коснулся матовой стены ладонью. Холодная, гладкая, безжизненная. Ни пылинки, ни стыка, где мог бы затаиться мусор. Всё рассчитано на вечность функционального использования.

Шаги звучали глухо, словно пол пожирал звук. Это раздражало неимоверно. В пустых помещениях эхо – твой спутник, твой ориентир. Здесь же звук крали, чтобы ты не понимал, сколько вас, как близко идет сосед, как дышит масса. И чтобы лишние разговоры не разжигали страсти.

Впрочем, разговоры всё равно текли ручейками. Обрывки фраз, шепот, всхлипы.

– …контракт… пятьдесят лет…

– …рабство, чистой воды рабство…

– …клоны… ты слышал, это клоны…

– …я умер, ты понимаешь? Я сдох…

– …заткнись, ты всех тут с ума сведёшь…

В голосах сквозило одно и то же. Страх и поиск виноватого, жалкая попытка договориться с реальностью. Никто не видел горизонта этой истории, и от неизвестности людей трясло сильнее, чем от могильного холода.

Я слушал не слова, а интонации. Кто на грани срыва, кто пытается играть в железного человека, кто уже начинает скалить зубы от бессильной злобы. Агрессия – удобная маска, она дарит иллюзию контроля. Но именно она чаще всего провоцирует панику или резню.

Коль шел в авангарде, изредка притормаживая или оглядываясь через плечо. Он не торопился. В его походке сквозила уверенность хозяина псарни. Он смотрел на нас не как на людей, а как на производственный процесс, требующий наладки.

Пару раз кто-то из особо ретивых пытался ускорить шаг, пролезть вперёд, «чтобы побыстрее». Коль даже голоса не повышал. Он просто ронял слова, как камни:

– Назад.

– В строй.

– Ещё раз дернешься – пойдешь последним.

Тон был таков, что клоны подчинялись. Не из уважения, а из нутряного понимания, что этот субъект представляет здесь не свою персону, а ту самую Систему, что рисует стрелки на полу и распахивает двери без спроса.

Коридор выплюнул нас в небольшое помещение. По сравнению с первым залом оно казалось почти камерным, уютным, если бы не давящая атмосфера контроля. Не узкое, но строго очерченное. Здесь не было той пугающей бесконечности. Всё рядом, всё на ладони. В таких загонах проще управлять человеческим стадом.

Вдоль одной стены выстроились одинаковые «входы» – ниши, подсвеченные мертвенным светом. Их было много, штук пятьдесят навскидку. Точный подсчет не имел смысла. Ясно было одно – нас прогоняют через них партиями.

Над нишами мерцали индикаторы. Внутри каждой зияла пустота, с рядами ожидающих прибытия ложементов. Конструкция напоминала технический ангар, уменьшенный и доведенный до абсурдной стерильности. Из глубины доносился мягкий, утробный гул механизмов. Лифты. Подача платформ.

В памяти всплыло земное сравнение – японская автоматическая парковка, про которую я как-то смотрел сюжет. Загоняешь машину на платформу – и она исчезает в недрах здания, в своей ячейке. Только здесь вместо автомобиля должен исчезнуть человек… Ну или клон.

Толпа сбавила ход. Люди начали озираться, судорожно цепляясь взглядом за любую деталь, которую можно было бы истолковать. И в этот момент Коль вновь включил режим воспитателя для коррекционной группы, только без тени улыбки.

– Встали. Ровно. По одному в затылок. Без обгонов. Без суеты. – Он прошелся вдоль строя и ткнул пальцем в пол. – Метки видите? Вот по меткам и встаёте.

На полу и впрямь виднелись отметки. Неяркие, но вполне различимые. Каждая на расстоянии шага от другой. Чтобы двуногие не жались друг к другу, не создавали давку и не лезли поперед батьки в пекло. Простая геометрия для удержания хаоса в узде.

– Ложемент подъедет – заходите. – Коль цедил слова медленно, словно объяснял дебилам. – Легли. Дальше лежите смирно. Никуда не тыкаете, ничего не ломаете, не пытаетесь проверить прочность конструкции. Всё остальное вам объяснит система. Вопросы держите при себе, пока я не дам разрешения.

Кто-то, видимо, из самых любознательных попытался вякнуть, и голос его предательски сорвался:

– А если…

Коль, подобно опытному педагогу в колонии для несовершеннолетних, даже не дал закончить фразу.

– Если будешь мешать остальным, останешься здесь и будешь ожидать, пока меня посетит вдохновение тобой заняться. – Он медленно повернул голову и сверху вниз, как удав на кролика, уставился на смельчака. – Усёк?

Тот судорожно кивнул, закусив губу до белизны.

Я сделал зарубку в памяти. Этот тип держит нас в узде не страхом физической расправы, а пугает задержкой. В этом месте задержка равносильна приговору. Ибо любой, кто выбивается из ритма конвейера, становится заметным. А быть заметным в системе, где ты числишься в графе «расходные материалы», – смерти подобно. Спишут с баланса.

Мы выстроились. Я занял свою позицию на метке, соблюдая дистанцию, как при строевом смотре. Слева и справа люди были натянуты, как струны перед разрывом. У кого-то мелко тряслись руки, у кого-то ходуном ходили губы, шепча нелепые молитвы. Кто-то пытался напустить на себя браваду, но наглость эта была тонкой, ломкой, как стеклянная ёлочная игрушка.

Гул механизмов набрал обороты, и в первой нише из полумрака величаво выплыла платформа с капсулой ложемента. Это сооружение напоминало технологичную капсулу на выдвижном лафете. Не «гроб», как наверняка подумал бы какой-нибудь истеричный обыватель. Скорее, инструмент. Высокоточный станок для фиксации и обработки биоматериала.

Человек, стоявший первым, шагнул вперед на ватных ногах, будто шел на эшафот. Он оглянулся на Коля с собачьей тоской во взгляде, моля о позволении.

– Пошел, – бросил Коль равнодушно.

Клон вступил в пределы машины, ложемент принял его в свое чрево, створки начали смыкаться.

И тут толпа дрогнула. Не от лязга металла, а скорее от удара по психике. Когда на твоих глазах живого человека проглатывает бездушный механизм, древний мозг начинает вопить, что это ловушка и надо спасаться бегством. Даже если рассудок понимает, что бежать некуда, тело рвется прочь.

Кто-то сзади нервно хохотнул. Кто-то прохрипел сдавленно:

– Сука, как в кино…

Коль развернулся с такой звериной резкостью, что смешок захлебнулся в горле.

– Пасти захлопнули.

Он произнес это тихо, почти шепотом. И это стало страшнее любого крика.

– Я вам тут не представление устраиваю, а даю призрачный шанс дожить до следующего часа. Цените, гопы.

Клоны оцепенели.

Я вслушивался в этот монотонный гул и ловил себя на странной мысли о том, что всё здесь заточено под железную дисциплину. Под идеальный порядок. Под бесперебойное прохождение процедур. Значит, таких партий, как наша, здесь прошли легионы. Система отлажена и закалена до булатного звона. Стало быть, шанс выжить имеется, если играть по их правилам и не лезть на рожон.

Ложементы подкатывали один за другим с ритмичностью метронома. В нишах разевались створки, платформа выезжала, жертва заходила, капсула захлопывалась, платформа уползала во тьму. Ритм. Никаких сбоев. Никакой суеты. И это давило пуще прежнего. Когда процесс идет так гладко, ты ощущаешь себя деталью на конвейере.

По толпе вновь пополз шепоток, но теперь он стал глуше, опасливее. Клоны боялись Коля. Боялись безликой Системы. Боялись быть услышанными и отмеченными красным маркером.

И все же кто-то рядом не выдержал напряжения и просипел так, что я расслышал:

– Ты откуда? С Земли?

Другой голос, дрожащий и ломкий, отозвался:

– Не знаю. Я… я вообще… я, кажется, не был человеком.

Фраза «не был человеком» прозвучала так дико и жалко, будто говорящий сам сомневался в своем существовании. Будто он силился вспомнить что-то важное, но память его была стерта ластиком.

Я чуть скосил глаза, чтобы узреть собеседников. Двое – парень и девица. Оба с голубой кожей, как и я, оба с одинаково «идеальными», словно отлитыми по одной форме, телами, оба в казенной серой робе. Если бы не тембр голосов, их можно было бы спутать, как двух оловянных солдатиков. И от этого зрелища внутри снова всё сжалось в тугой узел.

Если они принадлежали к разным расам, то отчего тела их идентичны, как болты? Ответ лежал на поверхности и был неприятен: потому что тела здесь – это стандарт. Унифицированный носитель, болванка. Их проще обслуживать, проще кормить этой гадостью, проще лечить и обучать. И если кто-то «не был человеком», то его личность, его память, его суть нынче заперты в этом стандарте, как джинн в бутылке, только без права на исполнение желаний.

Я поймал себя на желании спросить: «А кем же ты был?» Не из праздного любопытства, а из насущной потребности понять устройство этого мира. Но я промолчал. Во-первых, безопасность превыше всего. Во-вторых, ответ мог оказаться таким, что мой рассудок дал бы трещину. Иногда мозг сам ставит предохранители, дабы не перегореть от перегрузки.