Коль возвышался в центре, контролируя процесс, и реагировал исключительно на децибелы. Пока разговоры текли ручейком, он их игнорировал. Но стоило кому-то повысить голос, он срезал смельчака коротким, как удар хлыста, приказом. Ему не нужно было, чтобы толпа разогревалась. Ему нужно было, чтобы стадо прошло санитарную обработку.

– Следующий, – командовал он. – Следующий.

И изредка добавлял для острастки:

– Не тормози, гоп. Шевлись.

Платформы исчезали в чреве стен, и люди растворялись партиями. Мне чудилось, что процесс идет с неестественной скоростью. Впрочем, возможно, это иллюзия, ибо время здесь лишилось привычных якорей. Ни окон, ни часов, ни смены дня и ночи. Ты существуешь в режиме «здесь и сейчас» и «после команды».

Я думал о Тимофее. Тима. Если он здесь, он тоже топчется в этой очереди. Тоже слышит этот утробный гул. Тоже глядит на ложементы как на орудия пытки. Я силился выхватить из толпы знакомое лицо, но кругом были лишь чужие маски, а память о друге приходила только фантомным ощущением. Чувство локтя. Привычка знать, что тыл прикрыт. Здесь же тылов не было, и прикрывать было некому.

Когда черед дошел до меня, я услышал свой инвентарный номер. Не из динамиков. Из пасти Коля.

Он ткнул пальцем в мою метку, затем указал на нишу, где уже услужливо выдвигалась платформа.

– КГМ-ноль-три-пять-ноль. Пошел.

Я отметил, что он запомнил меня. Или у него перед глазами бегущая строка. Скорее второе. Но звучало это гадко. Когда тебя именуют набором цифр, ты физически ощущаешь, как от тебя отрезают ломоть человеческого естества.

Я шагнул вперед и вступил в нишу.

Ложемент оказался ближе, чем я ожидал. Он выкатился плавно, замер на уровне пола, и я узрел капсулу во всей красе.

Она не походила на гроб, а выглядела как дорогая, высокотехнологичная игрушка, созданная для тела. Внешняя оболочка – гладкая, как яйцо, без швов, без ручек, без единой кнопки. Материал загадочный. Не металл, не пластик в земном понимании. Он поглощал свет, оставаясь безупречно чистым. Словно к нему не липла грязь. Я провел ладонью по краю – холодный, скользкий, лишенный фактуры. И снова – абсолютное отсутствие запаха. Стерильность операционной. Никаких признаков «бытовухи».

Внутри капсулы – формованное ложе. Оно повторяло контуры человеческого тела, но без пошлости, не как дешевый аттракцион в парке. Скорее, как серьезное медицинское оборудование, где важно, чтобы позвоночник лежал по струнке, чтобы шея не затекала, чтобы кровь бежала по жилам без помех. Плотные борта, чтобы тело не болталось при транспортировке. В районе затылка – выемка, подозрительно напоминающая гнездо для подключения.

Глава 6

Я не увидел ни трубок, ни шлема, ни чего-либо, что можно было бы окрестить «интерфейсом». Всё упрятано в недрах конструкции. Это настораживало пуще, чем если бы мне сунули в лицо пучок проводов. Провода, по крайней мере, честны. Здесь же технология работала так, будто не нуждалась в оправданиях перед пользователем.

Коль стоял сбоку, наблюдая за моими изысканиями с видом скучающего палача.

– Лёг, – произнес он ровно. – И не дёргайся. Умник, который вздумает брыкаться, получит дозу седатива и будет пускать слюни сутки. Мне плевать. А вот тебе – нет.

Говорил он буднично. Для него это был просто очередной вторник.

Я смерил взглядом Коля, затем вновь перевёл взор на капсулу. Втянув ноздрями воздух, поморщился. Он был сух, холоден и стерилен, словно в операционной перед трепанацией. Горло саднило, но эта мелкая неприятность уже не могла сбить с толку.

Шагнув в чрево машины, я на мгновение замер, фиксируя в памяти геометрию пространства. Где заканчивается борт, где находится опора, во что можно упереться ладонью в случае если что-нибудь пойдёт не так.

Снаружи доносился монотонный гул, напоминающий жужжание пчелиного роя в металлической трубе. Очередь двигалась. Клоны один за другим исчезали в своих ложементах, точно патроны, загоняемые в магазин. Кто-то бормотал что-то себе под нос, но я уже не вслушивался. Мир сузился до размеров моего пенала.

Я опустился в ложе. Материал, податливый и упругий, тут же принял меня в свои объятия. Не мягко, как пуховая перина, а правильно, инженерно-выверено. Спина легла ровно, поясница получила надёжную опору, плечи вписались в углубления. Могильный холод внешней оболочки здесь не ощущался – внутренние слои держали комфортную температуру тела.

Откинув голову, я почувствовал, как затылок и шея угодили точно в посадочное гнездо. Слишком точно, чтобы списать это на случайность. Пугающая эргономика напоминала капкан.

Коль навис надо мной, заслоняя свет.

– Сейчас система возьмёт тебя, – произнёс он равнодушно, так, наверное, палач обещает приговорённому скорое избавление от земных скорбей. – Вопросы задашь потом, если, конечно, останется чем их формулировать.

Он криво усмехнулся, довольный собственной остротой.

– Спи.

Я промолчал. Не оттого, что исчерпал запас слов, а оттого, что любые диалоги здесь имели ценность, равную нулю.

Я откинулся назад окончательно, доверяясь механизму.

Ложе приняло вес, и в тот же миг по внутренней поверхности саркофага пробежала тонкая змейка индикаторного света. Не яркая, не праздничная – сугубо служебная. В углу вспыхнули литеры и мой инвентарный номер: КГМ-0350. Система уже знала, кто я, даже если я сам отчаянно цеплялся за остатки своего имени.

Створки пришли в движение.

Без рывков, плавно, с неумолимостью могильной плиты. Я рефлекторно успел сделать последний глоток воздуха, пока полоска света не сузилась до толщины лезвия.

И в этот момент сзади, у основания черепа, я ощутил лёгкое, холодное давление. Будто к позвоночнику присосалась ледяная пиявка, нашла контакт и зафиксировалась намертво. Боли не было. Был лишь факт вторжения, от которого по хребту пробежала электрическая дрожь.

Гул станции отрезало, словно ножом.

Остался только я, этот высокотехнологичный гроб и нарастающее ощущение, что сейчас начнётся то самое «погружение», о котором я знал преступно мало.

Створки сомкнулись, и тьма накрыла меня плотной, бархатной крышкой.

* * * * *

Вначале было касание. Холодный поцелуй металла в основание шеи. Не укол, требующий немедленной реакции, а именно фиксация разъёма, соединение плоти и цифры. Я даже не успел осознать географию этого вторжения, ибо картинка перед глазами обнулилась в ту же долю секунды.

Это не походило на угасание лампы или банальное закрытие век. Исчезла сама возможность видеть, само понятие зрительного образа.

Сознание, однако, осталось при мне. Я ощущал своё тело как неопровержимый факт, но лишённый привычных доказательств. Дыхание – было, пульс – имелся, мысль – кое-как ворочалась. А вот слух упразднили, будто звукорежиссёр выкрутил ручку громкости на абсолютный ноль.

Я попытался пошевелить пальцами. Команда ушла в пустоту – я это чётко отследил, – но отклик вернулся с тягучей, ватной задержкой, словно пробивался сквозь толщу воды. Этого, впрочем, хватило, чтобы мозг поставил галочку, что паралича нет. Есть подключение.

Я попытался произнести вслух самое простое, что приходит на ум.

– Эй.

Голос не прозвучал. Я не услышал даже шума выдыхаемого воздуха. Горло не завибрировало, барабанные перепонки остались в безмятежном покое. Слово застряло внутри, как нерождённая мысль, которой запретили стать звуком.

И тут на внутреннем экране, прямо на сетчатке или, быть может, непосредственно в разуме, вспыхнула тонкая фосфоресцирующая линия. Сначала робкая, едва различимая. Затем она окрепла и собралась в строгие строки. Чистые символы, шрифт без засечек, лишённый всякого изящества. Никаких «добро пожаловать», никаких любезностей.

«КГМ-0350»

Чуть ниже:

«Инициализация…»

Я моргнул. Точнее, послал импульс моргнуть. Ощущение действия было, но я не поручился бы, что у меня сейчас вообще имелись веки в их физическом понимании. Интерфейс даже не дрогнул, игнорируя мои потуги.

Я предпринял вторую попытку, вложив в неё больше воли.

– Слышишь меня, железяка?

Ответ пришёл не звуком, а текстом, вспыхнувшим перед взором.

«Канал обратной связи: заблокирован.»

Я задержал дыхание, проверяя, способен ли я ещё на эмоции. Злость вскипела мгновенно, ибо злость – верная спутница бессилия, когда тебя лишают права голоса.

Третья попытка, уже из чистого упрямства, граничащего с отчаянием.

– Открой канал!

«Канал обратной связи: заблокирован.»

Трижды. Ровно. Без вариаций. Бесстрастно.

Я понял, что биться головой об эту стену – занятие для идиотов. Не потому, что я смирился. А потому, что я умею считать ресурсы. Здесь, в этой тьме, единственным моим капиталом оставался самоконтроль, и транжирить его на перепалку с тумбочкой было бы верхом расточительства.

Я выдохнул – медленно, протяжно. Сухая глотка отозвалась так, будто я проглотил горсть песка. Жажда сидела внутри занозой, напоминая о бренности плоти. В иной ситуации я бы уже припал к фляге. Здесь же я мог лишь констатировать факт: организм желает пить. Вердикт: организм перебьётся.

Система, меж тем, продолжала свою бюрократическую мессу.

«Субъект: КГМ-0350»

«Пол: мужской»

«Доступ: подтверждён»

«Синхронизация: активна»

«Проверка памяти: частично заблокирована»

На строке о памяти я споткнулся взглядом. Сам факт блокировки говорил о том, что содержимое моей черепной коробки мне более не принадлежит. Его можно запирать, отпирать, цедить по капле. Выходит, моё драгоценное «я» в этом заведении числится не личностью, а функцией, подлежащей модерации. Неплохо. Значит, я могу частично и полностью разблокировать свою память. Или не могу?

Строки бежали дальше, сухим медицинским отчётом:

«Сердечно-сосудистая система: норма»

«Дыхательная система: норма»

«Опорно-двигательный аппарат: норма»

«Нейроинтерфейс: активен»

«Когнитивные функции: норма»

«Психический статус: норма»

«Тревожность: повышена»

Я позволил себе мысленную усмешку. Тревожность повышена. Какое глубокое наблюдение! Я заперт в гробу, меня именуют инвентарным номером, лишают возможности говорить, а в шее торчит неведомый штырь. Если бы тревожность оставалась в норме, это означало бы одно из двух: либо субъект клинический идиот, либо покойник.

Система, покончив с диагностикой, переключилась в режим ментора. Шрифт укрупнился, паузы стали ритмичнее, словно рассчитанные на вдалбливание информации в тупые головы курсантов.

«Проверка завершена.»

«Базовый курс обучения: загрузка.»

«Режим: обучающий транслятор.»

«Канал обратной связи: недоступен.»

Слово «транслятор» резануло слух, коего у меня не было. Оно подразумевало простую и жестокую истину: «мы будем вещать, а ты будешь внимать».

И тут система вывалила на меня оглавление моей новой жизни.

«Уровень обучения: 10 кругов.»