Надежда Соколова: Леди-иномирянка

Глава 1

За окном бушевала непогода. Дождь хлестал по мутным от брызг стеклам, перемежаясь с колючей крупой, которая цокала по подоконнику, как мелкие камешки. Ветер выл в трубах и застревал в щелях ставен так, будто хотел сорвать кровлю и унести ее в черную пелену неба. Этот вой был похож на отголосок той вечной тревоги, что поселилась у меня в груди холодным, тяжелым узлом. Последние осенние дни, пахнувшие прелой листвой и сырой землей, сменились резкими морозами, и первый снег, хоть и укрыл землю неровным белым саваном, радости никому не принес. Он принес лишь леденящее предчувствие, от которого по спине пробегали мурашки. Старики в деревнях шептались у огня, что это к долгой и снежной зиме, и в их сдавленных, полных суеверного страха словах, которые до меня доносили слуги, я слышала не просто тревогу, а ту же самую усталую, выстраданную покорность судьбе, что медленно точила и меня.

Я грелась у камина, прижимая ладонями теплую фаянсовую чашку с душистым травяным отваром, но тепло не могло проникнуть глубже кожи. Внутри оставалась промозглая, костная усталость – усталость от этой вечной, изматывающей борьбы. Я смотрела, как тени от языков пламени пляшут по грубо отесанным каменным стенам, и эти беспорядочные движения лишь подчеркивали ощущение бессмысленной суеты. Единственное, что меня утешало в этот вечер, – это мысль, что урожай всё же успели собрать, вырвав его у наступающей стужи. Но даже это маленькое облегчение было горьким, как полынь. Разве можно радоваться, лишь выиграв время до следующей катастрофы?

Мы в замке, за толстыми стенами, скорее всего, не умрем с голоду. Фраза экономки Эльзы, ровная и будничная, звучала в ушах не успокоением, а горькой насмешкой. Не умрем с голоду. Какое это было счастье, какая нищенская, жалкая утопия! В этом заключалась вся моя роль – отсидеться, переждать, сохранить запасы. И от этой мысли меня переполняла злость – горячая, беспомощная, направленная в никуда. Она сжимала горло и заставляла стискивать зубы так, что начинала ныть челюсть.

Но на этом хорошие новости и заканчивались.

Главной, изматывающей душу бедой были весенние набеги. Едва сходил снег, обнажая пожухлую, холодную траву, на деревни набрасывались голодные, отощавшие за зиму волки, а порой и медведи-шатуны, и – что было куда страшнее – степные орки на своих низкорослых, выносливых конях. Алек, обычно скупой на слова, говорил, сжимая кулаки, что те хуже любых хищников. Звери, движимые голодом, не вламывались в дома, не крушили утварь и не вытаптывали посевы с такой осмысленной, наслаждающейся разрушением жестокостью. Для орков люди Приграничья были просто дичью, двуногим скотом, и ни слезные уговоры, ни тупые угрозы местных, обедневших дворян на них не действовали. Император же в своей далекой, утопающей в зелени и мраморе столице предпочитал не вмешиваться, оставляя нас на растерзание судьбе, и от этой мысли внутри меня, в самой глубине грудной клетки, клокотала беспомощная, горькая злость.

Разоренные, обугленные деревни восстанавливались годами, если их щадили в следующие весны. Крестьяне, потерявшие кров и родных, бежали куда глаза глядят, бросая даже могилы предков. Их господа, оставшись без рабочих рук и оброков, медленно, год за годом, разорялись, продавая последнее серебро. К оркам прибавлялись болезни – гнилые лихорадки, повальные простуды, косившие стариков и детей, а иногда, словно черная туча, накатывала и чума, против которой у здешних лекарей с их кровопусканиями и сушеными травами не было никакого спасения. Вечными, неотвязными спутниками жизни здесь были долги, неурожаи и леденящий, повседневный страх. Даже короткая поездка за пределы замка, в соседнее поместье, была смертельным риском: в дороге, на размытой колеями или занесенной снегом лесной тропе, можно было запросто угодить в пасть к нежити или иной твари, выползшей из чащобы.

Если бы меня спросили о плюсах жизни в Приграничье, я бы, помолчав и собравшись с мыслями, пожалуй, назвала только чистый, острый, как лезвие, воздух да простую, натуральную пищу. И всё. Каждая такая мысль казалась мне жалкой подачкой самой себе, попыткой найти крупицу утешения в бескрайнем поле тоски. Недаром самое горькое и обреченное проклятие в этих краях звучало как пожелание: «Чтоб тебе в Приграничье жить!». Его горечь я чувствовала на собственном языке – терпкой и густой, как полынь. Наш край был всего лишь буфером, живой, страдающей стеной между сытой Империей и бескрайними, ветреными степями, кишащими орками, а за ними – в черных скалистых горах – и куда более страшными троллями. Осознание этого было не просто знанием, а глубокой, незаживающей ссадиной на душе, которую постоянно задевали то холодом, то страхом, то этой всепоглощающей усталостью.

Меня отвлек от мрачных дум настойчивый, тяжелый стук в дубовую, окованную железом входную дверь, прозвучавший сквозь вой ветра. Стук был чужеродным, наглым вторжением в нашу замкнутую, затаившуюся от непогоды вселенную. Тревога, острая и мгновенная, кольнула под ребра прежде, чем я успела ее обдумать. Я услышала торопливые, пришлепывающие по каменным плитам шаги служанки, потом скрип массивных петель, приглушённый говор, и вскоре та же служанка, слегка запыхавшись, появилась на пороге моей комнаты, и от нее потянуло сырым холодом.

– Вас просят в холл, госпожа. Там… гости, – в ее тихом, сдавленном голосе слышалась растерянность, почти испуг. Этот испуг, знакомый и родной, как собственное отражение, заставил мое сердце ускорить привычный, тревожный ритм.

Что еще? Что принесла эта буря?

Я отставила чашку, уже почти остывшую, и, сгладив складки на простом шерстяном платье, вышла.

В просторном, слабо освещенном холле обнаружилась картина, от которой у меня на миг остановилось дыхание.

У порога, на потертом от множества ног ковре, ведущем в глубь холла, стояли трое. Трое молодых мужчин, чей безупречный и ослепительно дорогой вид так явно, почти оскорбительно, контрастировал с моим скромным, опаленным ветрами и бедностью замком, пропахшим дымом, влажным камнем и кислой похлебкой. Их плащи, отороченные, казалось, не серебром, а самим лунным светом, их вычищенные до зеркального блеска сапоги, их непринужденные позы – всё это било по глазам с физической силой. Это был вид из другого мира, из тех грез о тепле и покое, которые я давно запретила себе. И они, не обращая ни малейшего внимания на притихшую в тенях прислугу, горячо, возбужденно спорили между собой. Их голоса – звонкие, уверенные, наполненные какой-то иной, легкой жизнью – звенели под высокими, закопченными сводами, как чуждые, драгоценные колокольчики.

Первый был драконьей крови – это читалось в каждом его движении, исполненном древней, неспешной силы. Золотистые переливы мельчайшей чешуи на висках и смуглой шее мерцали в свете факелов, а в узких, вертикальных зрачках, цвета расплавленной меди, плясали настоящие язычки пламени. Его плащ из тяжелого, темно-бордового бархата, отороченный, казалось, настоящим жемчугом и серебряной нитью, стоил, я знала точно, больше, чем весь мой годовой урожай со всех полей. От этого осознания в горле застрял ком беспомощной, жгучей горечи. Моя борьба, мои отчаянные расчеты с урожаем, все эти мешки и бочки – вся моя жизнь превращалась в жалкую мелочь перед одним лишь его нарядом. Я почувствовала себя не хозяйкой, а приживалкой в собственном доме, и это унижение обожгло меня изнутри.

Второй, высокий и широкоплечий, с хищной, готовой в любой миг сорваться в погоню грацией в движениях, источал диковатую, звериную энергию оборотня. Даже в человеческом облике от него, как волна, веяло сыростью осеннего леса, холодом лунных полян и запахом шерсти. Этот запах пробудил во мне животный, первобытный страх – тот самый, что сковывает конечности, когда чуешь в ночи волка. Его богатый камзол из темно-зеленого сукна, стянутый ремнями с массивными пряжками, лишь подчеркивал, а не скрывал эту сдерживаемую необузданную силу; казалось, ткань вот-вот лопнет на его напряженных плечах. Мое собственное тело инстинктивно съежилось, желая стать меньше, незаметнее перед этой грубой, плотоядной мощью. В нем была та же дикая угроза, что и в орках, но облаченная в зловещее, цивилизованное изящество, отчего становилось еще страшнее.

Третий был холоден и безупречен, как первый лунный свет на нетронутом снегу. Вампир. Его бледное, идеально высеченное, словно из мрамора, лицо и пронзительный, пронизывающий до мурашек взгляд цвета темной воды заставляли кровь стынуть в жилах. Под этим взглядом я ощутила себя не человеком, а… сосудом. Скоплением теплой жидкости под тонкой кожей. Это было нечеловеческое, бездушное созерцание, от которого по спине побежал ледяной пот. Он был одет с той темной, изысканной простотой, которая говорила не о деньгах, а о столетиях отточенного вкуса и невообразимого, накопленного за века богатства. Эта вечная, нетленная роскошь, спокойная в своей уверенности, вызывала не зависть, а глухое отчаяние. Какая наша бочка солений, наш запас дров могли сравниться с вечностью?

И все трое, словно по невидимой команде, разом оборвали спор и обернулись ко мне. Это одновременное движение, исполненное такой сверхъестественной слаженности, заставило мое сердце болезненно екнуть и замерзнуть. Холл наполнился гулким, диссонирующим эхом их перебивающих друг друга голосов, смешавшихся в странную какофонию. Но я уже почти не слышала слов. Я стояла, застывшая на пороге, чувствуя, как моя усталость, моя злость, вся моя привычная, горькая реальность Приграничья растворяется, сметается этим вихрем чуждого, подавляющего величия. Во мне оставалась лишь острая, как игла, настороженность и леденящий вопрос: что могут хотеть такие, как они, в этом забытом богом и императором месте? И что они заберут взамен?

– Миледи, наконец-то! Я здесь, чтобы напомнить о договоре наших предков, скрепленном на крови и золоте, – звучно, с легким металлическим отзвуком заявил дракон, положил руку в перчатке из самой тонкой кожи на богато украшенную золотыми накладками портупею, где висела рукоять из полированной кости.

– Не слушай его! Наш союз был скреплен клятвой под полной луной и воем стаи, – перебил его, шагнув вперед, оборотень, и его голос звучал низко и глухо, будто зарождающееся рычание, от которого по коже побежали мурашки.

– Вы оба ошибаетесь, – холодно, бесстрастно и четко, словно резаный лед, прозвучал голос вампира, перекрыв их. Он сделал безупречный, легкий, почти невесомый поклон, в котором сквозила многовековая привычка к дворцовому этикету. – Права на вашу руку и, что важнее, на ваше наследие, принадлежат мне по древнему кровному договору, хранящемуся в архивах моего рода. Вы, миледи, – моя обещанная невеста.

Слово «невеста» прозвучало не как предложение, а как приговор. Как констатация факта о неодушевлённом предмете. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

Я застыла на месте, чувствуя, как холод каменных плит просачивается сквозь тонкую подошву башмаков, поднимается по ногам, цепенеющим от нелепости и ужаса. К горлу подкатывал ком – то ли судорожный, истерический смех над всей этой абсурдностью, то ли спазм настоящей паники. После всех изматывающих забот об урожае, орках и неотвязных, позвякивающих в ушах долгах, эта театральная, напыщенная сцена с тремя сказочно богатыми и могущественными претендентами казалась дурным, кошмарным сном, порождённым усталостью и голодом. Я машинально сжала пальцы, ощутив шершавую, потрескавшуюся кожу на суставах – руки, которые считали мешки и держали чертежи укреплений. Этим рукам предлагали быть «невестой»?