Мои бесплодные, пограничные земли, мой полуразрушенный замок были всем, что у меня было, и внезапно они – или я сама – оказались вожделенным призом для этих существ из другого, сытого и благополучного мира. От этой мысли кружилась голова. Это была не удача, а новая, более изощрённая форма проклятия. В голове, пустой от усталости и выжженной отчаянием, пронеслось лишь одно, навязчивое и леденящее душу: зачем? Что на самом деле, под слоем этих пышных, пахнущих стариной и властью слов о договорах и невестах, им нужно в этом богами забытом, проклятом Приграничье, которое я так отчаянно пыталась удержать? И страх перед ответом был сильнее страха перед любым из них в отдельности.

Глава 2

Я, Ирина Викторовна Агартова, тридцативосьмилетняя «старая дева» и бывший мелкий клерк из мира, где самое страшное – это отчет перед кварталом и начальник-самодур, стояла в холле своего замка и смотрела на троих фантастических существ, заявивших с непоколебимой уверенностью, что я – их невеста.

Внутри все просто оцепенело, будто промерзло насквозь вместе с ноябрьским ветром, выволакивающим последние остатки тепла из души. Где-то на задворках сознания, уже привыкшего за это время к реальности орков и нежити, жалко зашевелился призрак моей прошлой жизни: унылый офис с пыльными мониторами, одинокая квартирка с видом на серые трубы, гложущее ощущение, что настоящая жизнь проходит где-то далеко-далеко мимо. Там я была невидимкой, серой мышкой, чье существование было так же необходимо и незаметно, как работа кондиционера. А здесь, сейчас – дракон, оборотень и вампир. И все трое, со всем своим немыслимым могуществом и славой, – за меня. За провинциальную помещицу с пустыми закромами, с мозолями на руках и вечной тревогой в глазах.

Ирония судьбы была настолько чудовищной и плотной, что мне физически захотелось сесть на ближайшую дубовую скамью и закурить, хотя я бросила эту привычку еще на Земле, в отчаянной, наивной попытке начать все «с чистого листа» в этом новом мире. Горечь подкатывала к горлу едкой волной. В том мире меня не замечали, здесь – за меня спорят мифические создания, чей один отутюженный рукав или резная, отполированная временем пряжка стоит, я чувствовала это каждой уставшей костью, больше, чем все мое нищее имение, вместе с людьми и скотом.

Это была не сказка. Это была какая-то изощренная насмешка вселенной. Мне, выживающей от урожая до урожая, внезапно предлагали стать призом в споре существ, для которых век – это миг, а золото – пыль. И от этого «счастья» не хотелось смеяться или плакать. Хотелось только одного – чтобы они все исчезли, чтобы остаться одной в тишине с привычной, понятной, своей собственной бедой. Страх перед этим внезапным «выбором» был острее и отвратительнее страха перед голодом или набегом. Потому что это был выбор между разными видами порабощения, прикрытый шелком, бархатом и древними клятвами.

Дракон в бархате и жемчугах говорил о договоре предков, скрепленном на веки вечные. Оборотень с горящими янтарными глазами – о клятве, данной под полной, серебряной луной. Вампир, холодный и прекрасный как ледяная скульптура, – о кровном договоре, чьи чернила, казалось, еще не высохли.

Я слушала этот оглушительный абсурд, и первым чистым, ясным чувством, пробившимся сквозь онемение, стала не растерянность, а глубокая, всепоглощающая усталость и острая, как игла, подозрительность. У меня не было ни родни, ни могущественных покровителей, я была здесь совершенно одна, случайная душа в этом теле. Вся моя сомнительная ценность заключалась лишь в этих бедных, вечно разоряемых, продуваемых всеми ветрами землях на самом краю света. И вдруг – такое ослепительное, невероятное внимание со стороны тех, кто даже здесь, в моем холле, явно смотрел на меня и мой быт с высоты своих веков и богатств.

«Ирина, старушка, – саркастично пронеслось в голове. – Ты на Земле максимум что могла привлечь – это скучающего коллегу на корпоративе, да и то после третьего бокала пунша. А здесь…»

Здесь пахло не женихами, не страстью и не судьбой. Здесь пахло большой, очень старой политикой. Или очень изощренной, многовековой аферой. Этот запах был знакомее и отвратительнее любого другого. Он пах, как отчетность с подвохом, как внезапная проверка, как улыбка начальника, сулящая только лишнюю работу. Только масштабы были иными. И ставки – моя свобода, моя земля, само мое жалкое, но родное существование. От этой мысли усталость сменилась леденящей, собранной ясностью. Страх не исчез, но он замер, затаился, превратившись в осторожность хищника, который сам оказался в роли дичи.

Я сложила руки на груди, чувствуя, как грубоватая, потертая на сгибах шерсть моего простого рабочего платья неприятно трется о мозолистые пальцы. Мой голос, когда я наконец открыла рот, прозвучал тише и более хрипло, чем я ожидала, но, кажется, достаточно твердо, без тени подобострастия:

– Простите, милорды, но вы, должно быть, ошиблись адресом. Я – Ирина Агартова, и только. У меня нет ни живых родственников, ни знатного рода, а в приданое я могу предложить лишь внушительные долги, пару сожженных орками деревень, которые еще предстоит отстроить, и стратегические запасы соленых огурцов в подвале. Скажите на милость, кто из ваших мудрых и могущественных предков был настолько… недальновиден, чтобы пообещать вам это?

Но трое мужчин стояли, не двигаясь с места, будто вросли в каменные плиты пола. Мои слова ударились об их невозмутимость и рассыпались, как песок. Их спор, лишь на миг прерванный моими словами, тут же набрал новые, ещё более яростные обороты, словно я вовсе и не говорила. Слова «договор», «судьба», «нерушимая клятва» летали по холлу, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга, как непослушные, горячие искры из моего камина, которые вот-вот спалят солому. Они абсолютно не слышали ни меня, ни моих попыток втолковать им вопиющую, очевидную абсурдность происходящего. И от этого осознания – что я для них не человек, не личность с волей, а всего лишь предмет спора, титул, печать на пергаменте – по спине пробежал холодный, липкий пот. В их глазах – драконьих, полыхающих самомнением; звериных, горящих одержимостью; бесстрастно-ледяных, отражающих лишь древний расчёт – горела одна и та же уверенность фанатиков, наконец-то увидевших долгожданную, почти мифическую цель. Меня.

И именно в этот момент у меня окончательно сдали нервы. Не от страха перед их силой, а от бессильной, едкой ярости. У меня и так забот выше крыши, каждая – вопрос выживания: чтобы люди не померли с голоду этой зимой, чтобы орки не вырезали всех под корень весной, чтобы крыша над зерновым складом не протекла до того, как ударят морозы. А тут – этот нелепый, шумный цирк с принцессами на горошине, разыгранный не в том месте и не с теми актерами.

«Ладно, Ирина Викторовна, – мысленно, с тяжелым внутренним вздохом, сказала я себе. – Раз уж не выгоняешь силой – приходится соблюсти жалкие формальности гостеприимства. Хоть бы не сожгли, не разорвали и не разнесли замок до основания от обиды, что их «невеста» в заплатанном платье».

Мысль о возможном разрушении была не абстрактным страхом, а холодной, практической оценкой рисков, как при учете убытков от града. Мой замок, мои стены – моя единственная скорлупа. И теперь в нее втиснулись три бури в облике людей.

Я резко, почти по-канцелярски, подняла руку, жестом, каким когда-то останавливала болтливых коллег на летучках, требуя тишины для оглашения очередного бессмысленного циркуляра. Абсурд, – ехидно прошептал внутренний голос, – тогда – ради бумажек, сейчас – ради дракона. К моему собственному удивлению, они на секунду смолкли, уставившись на меня с выражением, в котором смешались нетерпение и легкое, почти оскорбительное недоумение, будто дрессированная птичка внезапно заговорила человеческим языком.

– Милорды, – сказала я, и голос мой прозвучал ровно, устало, но с той твердой интонацией, что не оставляет места для возражений. – Спор при луне и звездах, на пороге, в сквозняке – недостойное дело благородных господ. Вы, очевидно, проделали долгий и нелегкий путь. Сегодня уже поздно, темно и бушует непогода. Истина, коли она здесь есть, никуда от нас не убежит. Прошу вас – отдохните с дороги. Обсудим все завтра, при свете дня.

Это была не просьба, а дипломатический приказ. Отсрочка. Перемирие. Мой единственный тактический ход.

Я обернулась и дала тихие, четкие распоряжения замершей у стены, перепуганной экономке Эльзе: приготовить три комнаты на втором этаже, в холодном восточном крыле. Те самые, что попроще, с голыми каменными стенами и дубовыми полами, но чистые, выметенные, и – самое главное – с исправно топящимися печками. Пусть знают, пусть почувствуют на собственной шкуре, что мы здесь не в золоте и бархате купаемся. Что реальность Приграничья – это прежде всего холод, который нужно отогнать, и скромный быт, не терпящий театральных поз.

Я наблюдала, как они, все еще искоса поглядывая друг на друга с немым вызовом, проследовали за сгорбленной служанкой вверх по широкой, поскрипывающей дубовой лестнице. Дракон чуть сморщил свой идеальный нос, окидывая снисходительным, оценивающим взглядом скромную, почти убогую обстановку: потертые ковры, простые факелы в железных держателях, шершавую каменную кладку стен. Оборотень шагал уверенно и легко, его плечи были слегка напряжены, а глаза, казалось, выискивали в полумраке скрытые угрозы или тайные ходы. Вампир скользил бесшумно, как тень, его взгляд, холодный и методичный, казалось, сканировал и фотографировал каждую трещинку на штукатурке, каждое пятно сырости в углу.

Когда последние звуки их шагов – тяжелых, легких и беззвучных – окончательно затихли в темном коридоре второго этажа, я медленно, ощущая тяжесть в каждой кости, поднялась к себе. Моя спальня была здесь же, в противоположном конце той же длинной, холодной галереи. Не самый мудрый шаг с точки зрения безопасности, размещая потенциальную угрозу так близко, но другого свободного места, хотя бы отдаленно достойного хозяйки замка, попросту не нашлось – остальные комнаты были забиты запасами, инструментом или вообще не отапливались.

Я закрыла дубовую дверь на тяжелый железный засов, который сама же велела выковать и укрепить прошлой суровой зимой, и прислонилась лбом к холодному, неровному дереву, ощущая его шероховатость кожей. Тишина комнаты, нарушаемая лишь яростным завыванием ветра в печной трубе и скрежетом ветки о ставень, была вдруг оглушительной, давящей.

«Ну вот, Ирина Викторовна, – думала я, устало глядя на низкий потолок с потемневшими от времени и копоти балками. – Раньше проблемы были хоть и смертельные, но простые, понятные: голод, холод, орки. А теперь в придачу к ним добавились сказочные, магические женихи. С драконьей чешуей, волчьими повадками и вампирской вечностью».

Я села на край своей жесткой, узкой кровати, обитой простым полотном, чувствуя, как под ложечкой застывает леденящая, тошнотворная дурнота от всей этой нелепости. Они были уверены. Абсолютно и бесповоротно. В их глазах – пламенных, диких, ледяных – не было лукавства или игры, только непоколебимая, пылкая убежденность. Значит, где-то, в каких-то древних свитках или в памяти веков, существовала какая-то бумага, легенда или смутное пророчество, которое намертво связало мою судьбу – судьбу никому не нужной земной «старой девы» в чужом теле – с этими тремя.

И самый главный, самый пугающий и не дававший покоя вопрос висел в спертом воздухе комнаты, смешиваясь с запахом дыма и старого дерева: почему именно сейчас? Почему они все трое явились в одну ночь, словно по какому-то незримому сигналу, после лет, проведенных мной в забвении? Что они на самом деле, в глубине души, хотят от этих негостеприимных, проблемных земель? Или… или от меня лично, от Ирины Агартовой, в которой не было ничего особенного, кроме упрямства и умения сводить концы с концами?

Ответов не было. Не было даже догадок. Была только долгая, тревожная ночь, вой вьюги за толстым стеклом, давящая тишина замка и трое могущественных, непостижимых незнакомцев, спящих (или притворяющихся спящими) в двадцати шагах от моей двери, за тонкой перегородкой из камня и дерева. Судьба, видимо, решила, что моя жизнь в этом проклятом Приграничье была недостаточно насыщенной и интересной. Взяла и добавила красок. Таких вот, неестественно ярких, пугающих и совершенно неуместных.