Глава 3

Ужин превратился в натянутую и невыносимо странную формальность. Я приказала сервировать стол в старой, пронизанной сквозняками трапезной – это было лучшее, что у нас было: длинный дубовый стол, исчерченный поколениями ножей, фаянсовая посуда с надтреснутыми краями и потускневшей позолотой, простые оловянные кубки. Еда была из наших скудных запасов – густое тушеное мясо с корнеплодами, грубый, темный хлеб из ржаной муки, твердый сыр с острой плесенью и терпкое, кислое вино из местного винограда, которое больше походило на уксус. Мои «гости» сидели за столом, и атмосфера висела между ними густая, тяжелая и заряженная, словно ядовитый туман над осенним болотом.

Они представились с ледяной, отточенной вежливостью, от которой по спине побежали мелкие, противные мурашки.

– Ричард из рода Артанасов, кронпринц империи драконов, владелец Огненных ущелий и смотритель Пламенных архивов, – произнес дракон, и в его вертикальных, узких зрачках, как в крошечных зеркалах, отразилось и заплясало желтое пламя свечи. Его тонкие, изящные пальцы с идеально остриженными бледно-золотистыми ногтями лежали на крае стола, намеренно не прикасаясь к простой, грубой посуде.

– Дартис Гортонский, герцог Бледных земель и Хранитель Тишины в Соборе Вечной Ночи, – отозвался вампир, делая легкое, почти незаметное движение белой, будто фарфоровой рукой. Его улыбка была холодной, точной и безжизненной, как хирургический надрез.

– Чарльз Жанарский, граф Серебристых лощин, Вожак стаи Пепельных гор, – сказал оборотень, и его голос звучал низко, с хрипотцой, и казалось, будто он чуть рычит на глубоких согласных. Он, в отличие от остальных, с видимым, почти животным аппетитом принялся за еду, не глядя на ее простоту.

Мне дико хотелось спросить, что все эти блестящие, невероятные титулы делают за моим покосившимся столом в этом полуразрушенном замке, но я лишь молча кивала, сохраняя на лице маску невозмутимого, усталого спокойствия. А потом они начали.

Один за другим, с торжественной медлительностью, будто участвуя в изысканном аукционе, они извлекли из складок своей роскошной одежды документы. Не обычные свитки пергамента, а что-то совсем иное, дышащее магией и древностью: у Ричарда – тонкая, почти прозрачная пластина изумрудно-зеленого, мерцающего изнутри камня, испещренная светящимися золотыми письменами, которые плавно перетекали по поверхности. У Дартиса – лист странной, неестественно белой и гладкой кожи, исписанный густыми, чернилами цвета запекшейся крови, которые, казалось, еще не до конца высохли. У Чарльза – сверток из грубой, пахнущей смолой и лесом коры, испещренный глубокими, выжженными углем символами.

И каждый начал внятно, не торопясь, зачитывать пункты своим чистым, металлическим, глуховатым или ледяным голосом. И в каждом неземном документе, с пугающей точностью, фигурировало мое полное, земное имя. Ирина Викторовна Агартова. Абсолютно точно. Без малейшей ошибки в одной букве или отчестве.

Меня бросило в ледяной, липкий пот, проступивший под грубой тканью платья, а следом, из самой глубины желудка, обдало жаром немой, бессильной ярости. Это было невозможно. Совершенно, абсолютно невозможно в логике этого мира, куда я попала.

Но последний удар, прозвучавший из их уст, был самым подлым, самым личным и оттого самым болезненным.

– …и, в соответствии с волей сторон, дающих обет, а именно: отца, Артаниэля Вечного, и матери, Лианны из рода Серебряных рос, именуемых также Странниками… – размеренно читал Ричард, водя пальцем по светящимся строчкам.

– …родители невесты, известные как Странники меж берегов, Вель и Ираэль, что подписали сей договор кровью и памятью… – поправил его Дартис, не отрывая своего пронзительного, всевидящего взгляда от моего лица.

– …клятва, данная моему предку, Вольфгару, родителями девицы, сущностями из-за Туманной грани, в ночь двойной луны… – поддержал Чарльз, отломив с хрустом еще один кусок хлеба, и его слова прозвучали так буднично, словно он говорил о погоде.

У меня резко зазвенело в ушах, а комната поплыла перед глазами. Родители. Сущности. Странники. Эти… эти… кто бы они ни были, назвались моими родителями. Моими настоящими, кровными родителями, которых у меня никогда не было и быть не могло. Которые бросили меня, младенца, на холодных ступенях детского дома на Земле, даже не оставив записки.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный и живой узел из невыплаканных детских обид, горькой взрослой тоски по чему-то, чего никогда не существовало, и теперь – белой, чистой, всесжигающей ненависти к этим троим незнакомцам, посмевшим вот так, спокойно и деловито, всучить мне фальшивую, купленную и проданную семью в качестве одного из пунктов магического договора. Они купили меня. Или… кто-то, назвавшись моей кровью, продал мое будущее. Трижды. И теперь я должна была расплачиваться.

Я сидела, окаменев, сжимая в коленях под грубой скатертью кулаки так, что короткие ногти впивались в загрубевшие ладони, оставляя полумесяцы следов. Голос, когда я наконец заговорила, звучал чужим, плоским и безжизненным, будто доносился из-за толстого стекла:

– Полагаю, оригиналы… этих документов… при вас? Для детального изучения.

Они переглянулись, и в воздухе между ними снова запахло молчаливым, острым соперничеством, почти слышным треском.

– Разумеется, – первым, не моргнув, ответил Дартис, и его пальцы чуть коснулись края того листа белой кожи. – Копии, заверенные печатью моего Дома, я могу предоставить вам немедленно.

– И я, – коротко, с легким кивком, подтвердил Ричард, положив ладонь на холодную поверхность каменной пластины.

– Моя честь и законы стаи не позволят мне поступить иначе, – проворчал Чарльз, не отрывая взгляда от своего почти пустого кубка.

Я коротко, будто марионетка, кивнула, не в силах больше поддерживать эту нелепую, изматывающую пародию на светскую беседу. Губы онемели.

– Благодарю. Тогда, если вы позволите, я удалюсь. День… был весьма долгим.

Я поднялась из-за стола, чувствуя, как их три пары глаз – пылающих, пронизывающих, изучающих – впиваются мне в спину, будто пытаясь прочесть каждый мускул под тканью платья. Я не побежала. Я прошла через весь зал медленно, с мертвым, ледяным спокойствием, каждый шаг отдаваясь в висках глухим, навязчивым стуком: «ро-ди-те-ли… ро-ди-те-ли… ро-ди-те-ли…».

Войдя в свою спальню и с силой задвинув тяжелый железный засов, я прислонилась спиной и затылком к прохладному, неровному дереву двери. Дрожь, которую я сковывала в себе весь этот бесконечный вечер, наконец, вырвалась наружу – мелкая, предательская, пробегающая по рукам и ногам.

Странное дело. Когда они произнесли это слово – «родители» – за столом, во мне ничего не дрогнуло, будто внутри захлопнулся стальной люк. А вот здесь, в знакомой, пахнущей воском и пылью тишине собственной спальни, когда гнетущее напряжение ужина, наконец, спало, что-то глухо и негромко ёкнуло где-то под сердцем. Не больно, нет. Скорее, как старый, давно затянувшийся шов, который ноет при резкой смене погоды – тупое, глухое воспоминание тела.

Я, скинув башмаки, босиком подошла к простому умывальнику, плеснула на лицо пригоршни ледяной воды из глиняного кувшина и поймала свое отражение в маленьком, потускневшем зеркале. Женщина с бледным лицом, тёмными кругами под глазами и жесткой, неизгладимой складкой у сжатых губ. Ирина Агартова. Тридцать восемь лет. Хозяйка этих холодных камней и этих беспокойных земель.

А до этого… До этого была девочка в казенном платьице с фамилией, которую никто и никогда не произносил с нежностью. Воспитатели с вечно усталыми лицами, казенные праздники с мармеладом, тихая, как комнатная пыль, обида, которая уже даже не горькая, а просто… привычная, знакомая до последней песчинки. Как сквозняк в длинном коридоре детдома, который всегда гуляет в одном и том же месте.

Я села на край жесткой кровати, и вдруг – совершенно неожиданно и нелепо для себя самой – по щекам, оставляя влажные холодные дорожки, покатились слезы. Не рыдания, не истерика, не спазм. Просто тихие, скучные, бесстрастные слезы, будто душа механически выжимала последние, случайно оставшиеся капли какой-то старой, забытой влаги. Я плакала не о том, что у меня не было родителей. Я уже тридцать лет как смирилась с этой пустотой. Я плакала от наглой, оглушительной абсурдности всей ситуации. Эти высокомерные, не от мира сего красавцы втерлись в мой дом с магическими бумажками, где какие-то неведомые сущности, «Странники», были названы моими отцом и матерью. Это было похоже на жестокую, плохо и безвкусно сочиненную шутку, в которую заставили поверить.

Я вытерла лицо рукавом – грубая, колючая шерсть была кстати, она возвращала к реальности. И посмотрела вокруг. На знакомые до каждой трещины стены, на ярко горящую в камине берёзовую плашку, на аккуратно разложенные на простом столе списки запасов и долгов. Это было моё. Реальное. Твердое. Осязаемое. Тот давний, тоскливый холод казенной спальни и эта сегодняшняя, пахнущая дымом, стариной и моей собственной усталостью комната – они были из разных, никогда не пересекающихся вселенных.

Слезы сами собой, иссякнув, прекратились. Внутри всё устало и тяжело улеглось, как оседает муть в стоячей воде, вернувшись в привычное, рабочее, безрадостное состояние. Грусть ушла, не оставив и следа, а лишь легкую, почти металлическую горечь на языке и холодную, кристальную ясность в голове. Ладно. Кто-то, где-то, когда-то что-то подписал. Значит, теперь надо методично, как бухгалтер, разобраться: кто, где, что именно и – главное – зачем. А для этого нужны не эмоции, а факты, железная логика и трезвый расчет. Я потянулась к стопке бумаг, к перу, стоявшему в чернильнице. Слезы высохли, оставив лишь легкую стянутость кожи на щеках. Пора было работать.

Глава 4

Документы оказались идеальными. Слишком идеальными, чтобы быть правдой. Чем дольше я вчитывалась в эти странные, самоосвещенные письмена на камне, гибкой коже и шершавой коре, которые чудесным образом складывались в понятные мне слова, тем сильнее сжималась тупая, давящая тяжесть в висках. Ни подчисток, ни помарок, ни двусмысленностей. Четкие, выверенные столетиями формулировки, имена, магические печати, излучавшие едва уловимое, но неоспоримое сияние, от которого в воздухе стояло легкое жужжание. И моё имя. И эти… «родители». Ни одной зацепки, ни одной микроскопической щели, куда можно было бы всунуть лезвие здравого смысла или сомнения.

Когда глаза начали предательски слипаться, а золотые, кровавые и угольные буквы поплыли перед взором, я с глухим раздражением отшвырнула пластину в сторону. Она глухо, с неожиданно тяжелым звуком, стукнула о грубую древесину стола. Бесполезно. Голова была тяжёлой, будто налитой горячим свинцом, а в груди пусто и холодно.

Сон, когда он наконец накатил черной, вязкой волной, был беспокойным и бессвязным. Мне снились обрывки, не связанные нитью: строгое, усталое лицо воспитательницы из детдома, которое вдруг расплывалось и становилось незнакомым, прекрасным лицом с серебряными, бездонными глазами из договора; бесконечные линолеумные коридоры офиса, уплывающие в серый, плотный туман; навязчивый стук голых веток по стеклу, неотличимый от скребущихся о раму тонких, костлявых когтей. Муть, от которой просыпаешься разбитой, ещё более уставшей, чем легла.

Я открыла глаза. Серый, водянистый утренний свет едва пробивался сквозь мутноватую слюду оконного переплета. Голова гудела и пульсировала в висках, словно после плохой, дешевой выпивки, а на душе скреблись ледяными когтями кошки. То самое знакомое, мерзкое чувство, когда просыпаешься и первым делом, еще даже не пошевелившись, вспоминаешь всё самое худшее, что есть в жизни. А сегодня к обычному, привычному набору в виде долгов, тревожных сводок и вечной угрозы орков прибавились три магических аристократа, претендующих на мою руку и, по сути, на всё мое существование, на основании этих безупречных, чудовищных фальшивок.