С трудом оторвав тяжелую, ватную голову от жесткой, набитой сеном подушки, я села на кровати. Во рту был противный, горько-медный привкус, а тело, кажется, за всю ночь не отдохнуло ни секунды, будто я таскала камни. Я потянулась к глиняному кувшину с ночной водой, сделала несколько тепловатых, безвкусных глотков, но это мало помогло. Настроение было отвратительным, чёрным и липким, как свежий дёготь, обволакивающим изнутри.

Где-то внизу, в глубине замка, уже начинала шевелиться приглушенная жизнь: отдаленный лязг засова, скрип двери, сдержанные шаги. А мне нужно было заставить себя встать, умыться, натянуть на лицо маску спокойной и уверенной хозяйки и снова, на свежую голову, встречаться со своими «гостями». От одной этой мысли голова заболела ещё сильнее, сдавив виски обручем.

Мыться при помощи служанки в большом железном чане, в небольшой ванной комнате рядом – это та часть здешней жизни, к которой я так и не смогла привыкнуть до конца. Особенно сегодня, когда хотелось лишь закутаться в одеяло и не видеть никого. Вода была горячей, пар разгонял тяжесть в голове, но не мог смыть внутреннее, засевшее глубоко в костях напряжение. Лита, моя тихая служанка, молча и аккуратно помогала, видя мой угрюмый, отрешенный вид и избегая встретиться взглядом. Я чувствовала себя не хозяйкой, а безвольной куклой, которую наряжают и готовят к очередному нелепому и опасному представлению.

Я выбрала самое простое и прочное из относительно приличных домашних платьев – темно-зеленое, плотное шерстяное, без кружев, вышивки и прочих лишних украшений. Оно не требовало тугого корсета, сидело свободно и позволяло дышать полной грудью. Сегодня нужно было хоть какое-то, даже иллюзорное, ощущение брони, хоть тень физического контроля и удобства.

Спускаясь по скрипучей, знакомой до последней ступеньки лестнице, я уже издалека слышала приглушенные, но оттого не менее отчетливые голоса, доносившиеся из-за двери столовой. Они уже были там. Все трое. Их присутствие ощущалось даже сквозь толщу двери.

Я остановилась в дверном проеме на какой-то миг, ловя их на мгновенной, непринужденной сцене, пока они меня не заметили. Они сидели за длинным столом, накрытым к завтраку более чем скромно: грубый хлеб, тонко нарезанная домашняя ветчина и так же покромсанный сыр, простая овсяная каша в глиняной миске. Мои «женихи» выглядели так, будто сошли со страниц дорогого иллюстрированного романа, попав в грязную черно-белую гравюру. Их одежда – даже в этом, казалось бы, скромном утреннем варианте – была безупречного, бесшовного кроя. Она была сшита из тканей, которые, казалось, сами излучали мягкий свет: матовый шелк, тончайшая шерсть, бархат, поглощающий тени. Они резко, болезненно для глаза контрастировали с потертым, исчерченным ножами деревом стола, побелевшими от времени и сырости штукатурными стенами и тусклым оловом посуды.

Ричард сидел с прямой, почти церемониальной осанкой, его спина не касалась спинки простого стула. Он не прикасался к еде, лишь медленно, с едва слышным скрежетом, помешивал серебряной ложкой в полупустой фаянсовой чашке, будто размышляя о процессе как о сложном ритуале. Его взгляд, устремленный в окно, был рассеянным и тяжелым.

Дартис отломил крошечный, идеально ровный кусочек хлеба кончиками белых, изящных пальцев и изучал его с видом ученого-естествоиспытателя, разглядывающего под лупой неизвестный биологический образец. Его движения были экономными, выверенными до миллиметра и лишенными всякой суеты.

Чарльз был единственным, кто завтракал с неподдельным, почти животным аппетитом, накладывая себе щедрую, дымящуюся порцию каши и смачно откусывая от ломтя хлеба с ветчиной. Он выглядел наиболее «домашним» из них, если не считать той дикой, первозданной энергии, которая исходила от него волнами и которую он, казалось, с большим трудом сдерживал, сидя за столом, – будто хищник, притворяющийся ручным.

Я сделала шаг вперед, и скрип половицы под ногой прозвучал как выстрел. Все трое мгновенно, будто по натянутой нити, подняли на меня глаза. Наступила та тягостная, звенящая тишина, которая всегда кажется громче любого разговора и в которой слышно биение собственного сердца.

– Доброе утро, милорды, – сказала я, ровным шагом подходя к своему месту во главе стола. Голос звучал нарочито нейтрально, даже устало-вежливо, без интонаций. – Надеюсь, вы хорошо отдохнули в наших… апартаментах.

– Достаточно для моих нужд, благодарю, – первым, без колебаний, ответил Дартис, кивнув с ледяной вежливостью, в которой не было ни капли тепла.

– Комнаты ваши, несомненно… колоритны и наполнены подлинным духом места, – произнес Ричард, медленно отводя взгляд от окна, и в его ровном, бархатном тоне было невозможно уловить, тонкий ли это комплимент или утонченное, изысканное оскорбление.

Чарльз лишь хмыкнул, глотая очередную ложку каши, и коротко, по-деловому, кивнул, не отрываясь от тарелки.

Я налила себе чаю из простого фаянсового заварника – крепкого, почти черного, как деготь. Его горьковатый, обжигающий вкус немного прояснил затуманенное сознание, вернув ощущение реальности. За столом повисло густое, неловкое молчание, которое, однако, было до краев пропитано невысказанными словами, претензиями и ожиданиями. Каждый из них смотрел на меня – один рассеянно-оценивающе, второй – с холодной уверенностью, третий – с прямым, почти инстинктивным интересом, и в этом тройном взгляде читалось одно: напряженное ожидание. Ожидание какого-то моего решения, шага, слова, признания или хотя бы намека.

А я просто молча пила горький чай, чувствуя тепло чашки в ладонях и глядя в стол, на собственные руки, и думала о том, что сегодня после всего этого обязательно нужно лично проверить запасы дров в сарае, пересчитать мешки с мукой и поговорить с управляющим Алеком о срочном ремонте сломавшейся мельничной шестерни. Эти простые, земные, насущные заботы казались сейчас единственным твердым якорем, удерживающим от безумия в мире, который внезапно, в одночасье, решил окончательно и бесповоротно сойти с ума.

Глава 5

После невыносимой, затянувшейся паузы за завтраком я с почти физическим облегчением отодвинула тяжелый дубовый стул, и его ножки с противным скрежетом прошлись по каменному полу.

– Прошу простить меня, милорды, – сказала я, вставая. Голос звучал нарочито деловито, почти канцелярски. – Зима на пороге, и дела в имении, как вы понимаете, не ждут. Располагайтесь, пожалуйста, в библиотеке или в зале, как вам будет угодно. Если потребуется что-либо – служанки к вашим услугам.

Я не стала ждать их ответов, не стала ловить их взгляды, просто коротко кивнула и вышла из столовой, чувствуя, как три пары глаз – пламенных, пронзительных, звериных – прилипли к моей спине и провожали до самого дверного проема. В холле, где уже гулял утренний сквозняк, принесший запах мокрого снега снаружи, ждал Алек, мой управляющий, в своем вечном потертом кафтане. В руках он сжимал знакомую кипу потрепанных, засаленных бумаг и вощеных табличек. Он молча, понимающе кивнул мне в сторону кабинета, и мы двинулись туда, не обменявшись ни словом.

Кабинет был моей настоящей, нерушимой крепостью. Небольшая комната с толстыми, пусть и немного кривыми стенами, заставленная грубыми дубовыми полками, доверху забитыми конторскими книгами, и массивным столом, заваленным потрепанными картами, отчетами о сборе, образцами зерна в холщовых мешочках и засохшими перьями. Здесь устойчиво пахло пылью старых фолиантов, кисловатым пергаментом, воском от оплывших свечей и сухими травами, разложенными против моли – знакомый, успокаивающий, простой запах неоспоримой реальности.

Я с глухим стоном присела в свое кожаное кресло, протёртое до блеска, жестом пригласив Алека. Он, кряхтя, опустился на низкий табурет напротив, аккуратно раскладывая перед собой на столе свитки и таблички, испещренные его твердым, угловатым почерком.

– Ну? – спросила я, с почти чувственным наслаждением чувствуя, как напряженные мышцы спины и плеч наконец расслабляются, а позвоночник принимает удобное, ссутуленное положение. Здесь не нужно было держать церемонную осанку или прятать усталость под маской вежливости.

– Проблемы, госпожа, как всегда, сами нас находят. Мельничное колесо треснуло по старому шву, нужно менять центральный вал, пока река совсем не встала и можно подогнать плот. Плотники говорят, надо срочно выписывать железную оковку из города, своих кузнецов на все не хватает, да и уголь нынче дорог.

– Выписывай. Считай точно, сколько надо, и прикинь, сколько зерна или шкур можем отдать в уплату, если свободного серебра в сундуке опять не хватит.

Он кивнул, делая резкую пометку углем на краю таблички. Мы погрузились в привычный, почти медитативный ритм: обсуждение ремонта просевшего угла в дальнем амбаре, проверка состояния санного полоза и запасных оглобель к зиме, скрупулезный учет последних подвод с сеном, пригнанных с дальних лугов. Алек докладывал монотонным голосом о запасах дров в поленницах, о том, что в деревне у стариков Шмидтов снова протекает соломенная крыша, и о необходимости срочно закупить еще несколько мешков соли для засолки будущей зимней дичи и свинины.

Я слушала, кивала, делала короткие распоряжения, и понемногу тягучая, свинцовая тяжесть в голове отступала, сменяясь привычной собранностью. Здесь все было понятно. Конкретно. Ломается – чинится. Не хватает – считаем, выкручиваемся, ищем замену. Здесь не было магических договоров на светящемся камне и загадочных «родителей»-странников, только приближающийся ледяной ветер зимы и простая, жесткая необходимость ее всем вместе пережить.

– И последнее, госпожа, – Алек негромко кашлянул и понизил свой хрипловатый голос, хотя в кабинете, кроме нас, никого не было. – С этими… вашими гостями. Люди в кухне и на конюшне шепчутся, как осиные рои. Девчонки-служанки от страха и любопытства чуть со стола посуду не роняют, когда мимо проходят. Надолго они к нам пожаловали?

Я глубоко вздохнула, откинувшись на жесткую спинку кресла и уставившись в потолок с паутиной в дальнем углу.

– Не знаю, Алек. Искренне не знаю. Пока они здесь – обеспечь им всё необходимое по минимуму: еду, дрова, горячую воду. Но без всяких излишеств, ты меня понял. И пусть экономка Эльза присмотрит за девками повнимательней, чтобы лишнего не болтали и под стол от страха не прятались. Это, увы, тоже наша новая хозяйственная проблема. Как нашествие полевых мышей, только покрасивее.

Он фыркнул, проводя рукой по щетине на щеках, но кивнул с пониманием. Для него степные орки были предсказуемой, сезонной напастью, как град, а вот визит трех сверкающих иноплеменных аристократов – событие из ряда вон, сродни падению огненного метеорита прямиком на огород с капустой.

Когда он, собрав свои бумаги, вышел, притворив за собой плотную дверь, я еще некоторое время сидела в полной тишине, лишь изредка потрескивали угли в камине. Я водила пальцем по потрескавшейся, местами заштопанной воском, самодельной карте своих земель, висевшей на стене. Эти чернильные линии, извивы речушек и точки, обозначавшие деревни, были настоящими. Кровно своими. Выстраданными. И никакой дракон в жемчугах, вампир в бархате или оборотень с титулом не могли просто так, по мановению пера, вписать себя в эту карту, в эти поля и леса, без моего на то согласия. Эта мысль, упрямая, простая и твердая, как вбитый в дубовую плаху гвоздь, наконец прогнала последние остатки ночного кошмара. Пусть себе спорят у камина в гостиной о древних договорах и клятвах. А мне надо было думать о цене на соль на ярмарке в городке и о треснувшем дубовом вале для мельницы. Это было хоть и тяжело, до седьмого пота, но честно и понятно.