Татьяна Михаль: Детка! Я сломаю тебя!

Глава 1

Умирать не страшно, пока это не случается с тобой…

* * *

– МИЛАНА —

Для окружающих это был цирк.

Представление, за которое не нужно платить.

Для этого мажора всего лишь способ самоутвердиться, пнуть смерть под ребро и услышать в ответ ликующий свист друзей.

А для меня – это ледяной ужас, впивающийся в горло тонкими лезвиями, и знакомая тошнота, подкатывающая к самому горлу.

Я шла мимо главного корпуса универа, зажав в руках папку с конспектами по искусству Возрождения, и думала о горячем латте и тишине библиотеки.

Желание было таким же невинным и хрупким, как утренний иней, и этот мажор разбил её рёвом мотора.

Это был не просто звук.

Я вздрогнула от неожиданности.

Парень сидел на мотоцикле, на огромном, брутальном, сверкающем чёрной сталью и хромом монстре.

Кожаная куртка, наглухо застёгнутая, чёрные джинсы, облегающие сильные бёдра, и шлем, скрывающий лицо, но не энергию.

Я сбилась с шага и замерла.

– Нет-нет-нет… – прошептали мои губы.

От парня исходили волны дерзкой, почти животной силы, которая заставляла кровь бежать быстрее, даже если ты просто стояла в стороне.

Толпа уже собралась.

Девчонки визжали от восторга, парни свистели и снимали на телефоны.

Этот дурной мажор был центром их вселенной, их богом на пятнадцать минут.

А потом он рванул с места.

Мотоцикл взревел, вздыбился на заднее колесо и понёсся по узкому пространству между каменными парапетами, описывая смертоносные восьмёрки.

Он играл со скоростью, не чувствуя страха, не в силах отказаться от кайфа.

И я всё видела.

Это началось как всегда, с лёгкой ряби в воздухе, будто кто-то бросил невидимый камень на гладь озера.

Потом появилась дымка.

Сначала она была прозрачная, затем серая.

Но с каждой секундой, с каждым безумным виражом, она сгущалась, темнела, пока не превратилась в густейшую, маслянисто-чёрную пелену, которая обволакивала мотоциклиста с головы до ног.

В ней что-то двигалось.

Я замерла, вцепившись в папку так, что костяшки побелели.

– Не надо. Пожалуйста, не надо, – шептала я.

Но мой дар был глух к мольбам и картина вспыхнула перед внутренним взором с пугающей чёткостью.

Я видела мокрый асфальт, блестящий под одиноким фонарём.

Видела, как мотоцикл, этот прекрасный чёрный зверь, с рычанием уходит в занос.

Слышала оглушительный, разрывающий мир удар… лобовое стекло машины, в которую он врезался, превращалось в паутину из тысячи трещин.

Осколки стекла, сверкающие, как слёзы, летели прямо на меня, смешиваясь с миллиардами искр, высекаемых металлом о металл.

А потом… было тело, его тело.

Искалеченное, неестественно выгнутое.

Я чувствовала хруст ломающихся рёбер, вкус крови на своих губах, солёный, медный.

Ощущала, как его лёгкие, сильные и здоровые, с каждым прерывистым и свистящим вздохом наполняются этой самой горячей кровью.

Он умирал, мучительно, медленно и в одиночестве.

И самое ужасное, я чувствовала всю его боль.

Она прожигала меня насквозь, оставляя на душе безобразные, обугленные шрамы.

– Эй, Шрам, дай жару! – пронеслось над толпой.

Шрам?

Уродское прозвище.

Он сбросил газ, и мотоцикл, подпрыгнув, встал на оба колеса.

Парень сорвал шлем.

И время для меня остановилось.

У него были не глаза, а провалы в иное измерение.

Тёмно-серые, как пепел после пожара, и такие же горящие.

В них читалась насмешка над всем миром, дерзость и… пустота.

Та самая, которую пытаются заполнить адреналином и риском, но которая лишь глубже въедается в душу.

Он провёл рукой по взъерошенным тёмным волосам, и на его лице расплылась наглая, победная ухмылка.

Толпа взорвалась аплодисментами.

Он был жив, молод и прекрасен в своём безумии.

А я стояла, пытаясь загнать обратно в лёгкие воздух, с трудом сдерживая рыдания.

Потому что я одна знала правду.

Этот парень, чьего имени я ещё не знала, уже был ходячим мертвецом.

Его будущее было написано на мокром асфальте, и в нём не было ничего, кроме страшной боли и крови.

Он что-то крикнул своим друзьям, и его голос, низкий и хриплый, прорезал шум толпы.

Потом его взгляд, скользящий по зрителям, на секунду зацепился за меня.

Стоявшую в стороне, бледную, с огромными глазами, полными неподдельного ужаса, а не восторга.

Наши взгляды встретились, всего на миг.

Но этого хватило.

В его глазах мелькнуло любопытство, смешанное с лёгким презрением.

«Чего уставилась?» – словно говорили они.

Я резко отвернулась, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы.

И почти побежала, спотыкаясь о собственные ноги, стараясь уйти от этого места, от рёва мотора, от чёрной пелены, что плыла за мной по пятам.

Он думал, что бросил вызов университету.

Но он не подозревал, что бросил вызов самой смерти.

А я… я была единственной, кто это видел.

И уже знала, что не смогу просто отойти в сторону и позволить смертельному спектаклю состояться.

Потому что умирать не страшно, пока это не случается с тобой.

* * *

Воздух в кафе был напоен запахами кофе, корицы и свежей выпечки.

Он был таким густым и сладким, что на секунду можно было им задохнуться, притворившись обычной девушкой с обычными проблемами.

Проблемами вроде несданной сессии или неразделённой симпатии к симпатичному парню за барной стойкой.

– Большой латте с кленовым сиропом, пожалуйста, – сделала я заказ.

Мой голос прозвучал хрипло, будто я всё это время кричала.

Возможно, так и было.

Немой крик бывает громче настоящего.

Бариста, весёлый парень с пирсингом в брови, широко мне улыбнулся, и я машинально потянулась к нему своим «взглядом».

Чтобы проверить.

Но нет, вокруг него была только лёгкая, золотистая дымка небольшой тревоги, вероятно, из-за предстоящего экзамена.

Никакой чёрной, маслянистой пелены.

Слава Богу.

Я нашла столик в самом углу, прижалась лбом к прохладному стеклу и зажмурилась, пытаясь стереть из памяти картинку: серые глаза, полные насмешливого вызова, и чёрная аура, полная его предсмертного хрипа.

Люди всегда думают, что дар – это сила.

Что-то вроде суперспособности из комиксов.

Они не знают, что это проклятие.

Несмываемое клеймо.

Всё началось в семь лет.

Наш кот, Мурзик, старый и ленивый, любил спать на диване.

Однажды я подошла его погладить и увидела тонкую, серебристую ниточку, тянущуюся от него куда-то в потолок.

А вокруг клубился лёгкий туман.

Интуитивно я поняла, что это значит.

Я рассказала маме, что Мурзик скоро уйдёт по серебряной дорожке на небо.

Она посмеялась, погладила меня по голове.

На следующее утро Мурзика не стало.

Мама перестала смеяться.

Потом была бабушка.

За месяц до её инсульта я отказалась с ней обниматься, рыдала и твердила, что от неё «пахнет страшной тишиной».

Тогда меня впервые повели к психологу.

Но настоящий ад начался в четырнадцать лет.

Дар проснулся окончательно, набросился на меня, как голодный зверь.

Я не просто видела ауры.

Я стала чувствовать и проживать последние минуты жизни обречённых.

Помню, мы с мамой и сестрой Лерой стояли на автобусной остановке.

К нам подошёл незнакомый мужчина спросить, который час.

Я подняла на него глаза и закричала.

Не просто вскрикнула, а завыла, забилась в истерике.

Потому что я почувствовала, как обжигающе холодный нож входит мне в живот, я почувствовала вкус крови и земли, услышала свои же хрипы.

Он смотрел на меня как на сумасшедшую и быстро ушёл.

Через три дня его нашли в парке с ножевым ранением в живот.

После этого в моей жизни появились кабинеты с мягкими стенами, белые халаты и препараты, которые должны были «усмирить буйную фантазию».

Родители смотрели на меня глазами, полными страха и стыда.

Моя идеальная старшая сестра Лера, отличница и красавица, просто перестала со мной разговаривать.

Я была пятном на безупречном фасаде нашей интеллигентной семьи.

«Мы просто хотим, чтобы тебе было лучше, дочка», – говорил папа, глядя куда-то мимо моих плеч.

«Ты просто слишком чувствительная, тебе нужно отдохнуть», – твердила мама, не в силах встретиться со мной взглядом.

Они не понимали.

Они не хотели понимать.

Легче было запереть дочь в психиатрической клинике на месяц, чем поверить, что мир не такой уютный и безопасный, каким они его построили.

Там, в палате с зарешеченным окном, я и научилась.

Научилась сжиматься в комок и глотать крики, когда видения накатывали волной.

Научилась прятать дрожь в руках.

Научилась не говорить о том, что вижу.

Молчание стало моим панцирем.

Когда меня выпустили, дом перестал быть домом.

Я стала призраком, который боялись потревожить.

Мы жили в одной квартире, обедали за одним столом, но между нами выросла стена из страха.

Они боялись моего дара.

А я боялась их страха.

– Большой латте с кленовым сиропом готов! – вернул меня из воспоминаний бариста.

Я схватила свой латте и почти выбежала из кафе, направляясь в единственное место, где находила утешение, в университетскую библиотеку.

Искусство, вот оно моё спасение.

Я поступила на искусствоведение, потому что искусство молчаливо и оно не умирает.

На полотнах Караваджо смерть была прекрасна, оправдана светом и композицией.

Она была метафорой, а не кошмаром, который разрывает тебя изнутри.

Я могла часами смотреть на старые холсты, вдыхая запах пыли и старины, и это был единственный способ убежать от запаха крови и страха, что преследовал меня в реальном мире.

Толкнула тяжёлую дверь библиотеки, и атмосферная тишина обняла меня, как старая подруга.

Здесь пахло знанием и вечностью.

Здесь не было места для сиюминутной агонии.

Я прошла между стеллажами к своему привычному столу в глубине зала, где свет от лампы падал мягким кругом, создавая иллюзию безопасности.

И вот, в тишине, осталась только я.

И знание, которое жгло мне душу.

Какой-то парень на мотоцикле.

Явно не первокурсник.

Но я его раньше не видела, хотя уже отучилась в универе три курса.

Перевёлся?

Скорее всего.

Это парень был с глазами цвета грозового неба и улыбкой, обещавшей адреналин и боль.

Его аура была самой сильной, самой чёрной и самой… живой из всех, что я видела.

В ней была не просто смерть. В ней была ярость. Бунт.

И невероятная, душераздирающая жажда жизни.

Он не был просто очередным обречённым.

Он был штормом, запертым в клетку из плоти и костей.

И я одна знала, когда эта клетка распадётся.

Я закрыла глаза, обхватив горячий стаканчик латте, пытаясь согреть ледяные пальцы.

Но внутри меня всё равно зияла та же ледяная пустота.

Я спасла Мурзика? Нет.

Я спасла того мужчину в парке? Нет.

Я могла спасти бабушку? Нет.

Я спасла хоть кого-то из тех, чью смерть видела? НЕТ.

Что давало мне право думать, что я смогу спасти его?

Этого наглого, прекрасного, обречённого незнакомца с идиотским прозвищем «Шрам».

Но когда я снова зажмурилась, снова почувствовала хруст его костей и вкус его крови на своём языке.

И поняла, что выбора у меня нет.

Я должна помочь ему избежать смерти.

Глава 2

* * *

– ДАНИЛ —

Адреналин – лучший допинг.

Дешёвый, легальный и чертовски эффективный.

Он не стирает память, нет.