— Конечно. Элиара, наша хранительница сада, проводит вас.

Все взгляды, включая этот пустой, золотой, устремились на меня. Ноги стали ватными. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как платье, которое секунду назад казалось лёгким, теперь душит меня.

— Я… я проведу вас, — выдавила я, и мой голос прозвучал пискляво и неуверенно.

Его взгляд остановился на мне. Всего на секунду. Но в этой секунде пустота дрогнула. В ней мелькнуло что-то — не интерес, не оценка. Скорее, лёгкое недоумение, будто он увидел не луничку, а странный, не на своём месте предмет. Он молча кивнул и сделал шаг в мою сторону, явно ожидая, что я поведу.

Расстояние между нами сократилось до шага. Неожиданно я ощутила не просто запах — тепло. Тепло от его тела, пробивающееся сквозь запахи дороги. Я сделала вдох и почувствовала, как воздух в груди стал гуще. Это было не магией. Это было физикой — напряжённым полем вокруг человека, который слишком долго носил свою боль в себе, и она стала частью его ауры. Мне захотелось отшатнуться. И в тот же миг — обернуться. Я не сделала ни того, ни другого.

Я развернулась и пошла по тропинке к саду, чувствуя его присутствие в двух шагах сзади. Оно было незримым, но давящим. От него не пахло магией или опасностью. От него пахло пылью дороги, металлом и… горьковатой полынью тоски. Лера и несколько старших последовали за нами на почтительной дистанции, но я их почти не слышала. Весь мой мир сузился до тропинки под ногами и до того немого, тяжёлого пространства, которое занимал этот человек с глазами призрака.

Мы вышли на поляну. Утренний свет падал на Сливу, и её болезнь виделась ещё отчётливей. Пятна почернели, несколько снов-сфер погасли совсем.

Кай, наконец, обошёл меня и подошёл к дереву один. Он остановился в шаге от ствола и просто смотрел. Минуту. Две. Он не делал жестов, не бормотал заклинаний. Он просто смотрел, и его пустые глаза, казалось, впитывали каждую трещинку, каждое пятно. Потом он закрыл глаза и медленно, почти нерешительно, поднял руку. Его ладонь, широкая, со шрамами и следами ожогов на пальцах, коснулась коры.

Ничего не произошло. Ни вспышки, ни звука. Но я, стоя в стороне, почувствовала… изменение. Не в дереве. В нём. Его стоическая отрешенность дрогнула. Его плечи подались вперёд, едва заметно, будто под тяжестью невидимого груза. Он открыл глаза и снова уставился на ствол, но теперь в его взгляде читалось не пустота, а сосредоточенная, почти болезненная работа. Он видел то, что не видели другие.

И в этом сломе было что-то вывернутое наизнанку и от этого — невероятно живое. Не героическое. Человеческое. Я поймала себя на мысли: а каково это — касаться не коры, а этой кожи? Мысль обожгла. Я отвела глаза, чувствуя, как по спине пробежали мурашки — не от страха. От стыда за это неуместное любопытство.

Затем он отнял руку, повернулся к нам. Его лицо было каменным.

— Это не болезнь, — произнёс он тем же ровным, лишённым эмоций тоном. — Это внешнее воздействие. Целенаправленное. Вытягивание жизненной силы и снов. Питание.

В толпе позади нас пронёсся испуганный шёпот.

— Кто? — спросила Таэль, и её голос впервые дрогнул.

— Не знаю. Чтобы определить, нужны образцы с места силы, откуда это идёт. Следы ведут на северо-восток. В долины Странников.

— Это невозможно! — воскликнул один из старших. — Земли Странников закрыты! Это самоубийство!

Кай посмотрел на него, и в его золотых глазах вспыхнула искра чего-то тёмного. Не гнева. Глубокого, усталого презрения.

— Тогда дерево умрёт через неделю. Может, десять дней, — он сказал это так же спокойно, как мог бы сообщить о погоде. — Вызовите другого мастера.

Он сделал движение, чтобы уйти. И тут заговорила я. Словно кто-то другой использовал мои голосовые связки.

— Я пойду с вами.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Кай замер, медленно поворачивая ко мне голову. Его взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём было больше не недоумения, а холодного любопытства.

— Элиара! — ахнула Таэль.

— Это мой сад, — сказала я, и на этот раз голос звучал твёрже. Я обращалась не к ней, а к нему. — Моя ответственность. И если нужно идти в долины Странников, я пойду. Вы знаете, как распознать угрозу. Я знаю… знаю Сливу. Её ритм. Её голос. Вместе у нас больше шансов.

Я сама не верила в то, что говорила. Я не знала голоса Сливы. Но я знала, что не могу остаться. Не могу снова стать пассивным наблюдателем увядания. Это был шанс. Страшный, безумный шанс вырваться из роли беспомощной чужеземки и сделать что-то. И он, этот мастер с глазами призрака, был моим единственным проводником.

Он долго смотрел на меня. Казалось, он взвешивал не мои слова, а саму мою суть.

— Это не прогулка по лесу, — наконец произнёс он. — Туман Странников съедает разум. Иллюзии ломают волю. А то, что охотится на Сливу… может охотиться и на нас.

— Я понимаю, — сказала я. И странное дело — я и правда понимала. Я прожила свою жизнь в иллюзиях собственного создания. И что-то, пожирающее сны… это казалось до жути знакомой метафорой.

Он смотрел на меня, и в его пустоте теперь читался вызов. Молчаливый, но от этого ещё более весомый. «Выдержишь?» — спрашивали эти золотые глаза. И мне вдруг дико захотелось ответить «да». Не из храбрости. Из упрямства. Из той самой щемящей надежды, что за этой пустотой может быть что-то ещё.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка. Скорее, нервный тик, признак какого-то внутреннего расчёта.

— Как хотите, — пожал он плечами, снова становясь безразличным. — Готовьтесь. Выезжаем на рассвете. Несите только самое необходимое. И будьте готовы идти быстро.

Он развернулся и направился обратно к своей повозке, не оглядываясь, оставляя за собой поле растерянности, страха и, в моём случае, странного, леденящего возбуждения.

Я смотрела ему вслед. Его спина, прямая и широкая, не выражала ничего. Но я уже знала, что это обман. Я видела, как эта спина согнулась под невидимым грузом у Сливы. И теперь это знание жгло изнутри. Он уходил, не оборачиваясь, и этот уход был точным отражением его сути — ясным, безжалостным, не оставляющим места для сантиментов. И почему-то именно это, а не ласковые слова, заставило что-то глубоко во мне сжаться в тугой, твёрдый узел решимости. Я не позволю ему просто уйти. Не теперь.

Лера схватила меня за руку, её глаза были круглыми от ужаса.

— Ты с ума сошла! Он же… он же нелюдим! Он тебя в первом же тумане бросит, если замедлишь шаг!

Я вынула свою руку из её хватки. Мои пальцы дрожали, но внутри что-то кристаллизовалось, становилось твёрдым.

— А я тут чужая, Лера. Во всём этом, — я сделала широкий жест, охватывая лес, поляну, уходящую спину мастера. — Может, именно поэтому мы и найдём общий язык.

Я не была в этом уверена. Я вообще ни в чём не была уверена. Но это был первый за долгое время сознательный, отчаянный выбор. И отступать я не собиралась.

Таэль подошла ко мне молча. Её проницательные глаза изучали моё лицо.

— Ты изменилась, дитя, — тихо сказала она. — После того дня, когда Слива начала болеть… ты стала другой. Как будто проснулась.

Меня бросило в жар. Она чувствовала. Подозревала.

— Может быть, тётушка, — я опустила глаза. — Может быть, пора было просыпаться.

Она вздохнула, положила свою морщинистую, тёплую руку мне на плечо.

— Тогда будь осторожна. И следи за ним. Его рана глубока, и раненый зверь опасен, даже если не хочет того.

Я кивнула. Когда она ушла, я осталась одна на поляне умирающего чуда. Я подошла к Сливе, положила ладонь рядом с тем местом, где только что была его рука. Кора была холодной.

«Ну что ж, — подумала я, глядя на тёмные узоры на её стволе. — Похоже, мы с тобой в одной лодке. Нас обеих кто-то поразил в самую сердцевину. Осталось только выяснить — один ли это враг.»

Булочка, до этого сидевший в кустах, выскочил и утерся о мою ногу, издав короткий, одобрительный звук. Казалось, он был не против приключения.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружила Леру, которая в ярости металась между сундуком и кроватью, швыряя в дорожную сумку самые нелепые вещи: праздничное ожерелье, пузырёк с блёстками, толстую книгу сказок.

— Что ты делаешь? — устало спросила я, прислонившись к косяку.

— Собираю тебе вещи! Потому что ты, видно, в разум впала! — она выпрямилась, её лицо было искажено страхом и обидой. — Он же тебя убьёт! Или оставит там, в тумане! Ты слышала, что он сказал? Иллюзии, разум, охота! Это не игра, Элиара!

— Я знаю, — тихо сказала я, подходя к сундуку. Я отложила ожерелье, вынула книгу. Взяла вместо этого прочный плащ, запас сушёных ягод, нож с коротким лезвием. — И я не играю.

Мои пальцы скользнули дальше и наткнулись на маленький флакон с маслом для обработки кожи — пахло хвоей и чем-то терпким. Я взяла его. Не для себя. Смутная, почти неловкая мысль: а если у него в дороге разотрёт ногу? Или рана на руке, та самая, у запястья, воспалится? Я резко сунула флакон в сумку, будто делая что-то запретное. Заботиться о нём было абсурдно. Но я уже начала это делать.

— Тогда почему? — голос Леры дрогнул. — Почему ты так рвёшься навстречу этому… этому ледяному замку в облике уморика?

Я остановилась, сжимая в руках плащ. Ткань была грубой, реальной. Почему? Потому что другого выхода не было. Потому что я снова оказалась бы в клетке наблюдения, в роли беспомощной. Потому что его пустой взгляд, который видел суть вещей, казался честнее любой сладкой лжи этого мира.

— Потому что я тут чужая, Лера, — сказала я наконец, глядя ей прямо в глаза. — Во всём этом лесу, в этих ритуалах, в этих ожиданиях. А он… он тоже чужой. В своей тишине, в своей боли. Может, чужим проще найти общий язык. Хотя бы на уровне молчания.

Лера молчала, и я видела, как она примеряет мои слова на себя и не находит в них ключа. Ей не понять. Ей не нужно было просыпаться в чужом теле, цепляясь за чужую боль, которая странным образом отзывалась в её собственной. Его боль была видимой, как шрам. Моя — невидимой. Может, поэтому она и манила.

Лера смотрела на меня, и гнев в её глазах медленно таял, сменяясь растерянной грустью.

— Я боюсь за тебя.

— Я тоже боюсь, — призналась я, и это была чистая правда. Но под страхом, глубоко внутри, копошилось что-то другое. Азарт. Острый, почти забытый вкус вызова. Первый раз за долгие годы — не за долгие месяцы, а за долгие годы — у меня была не абстрактная тоска, а конкретная, пусть и безумная, цель. И человек рядом, который выглядел так, будто потерял даже больше, чем я. И в этой потере была какая-то ужасающая, честная родственность.

— Просто… вернись, — прошептала Лера, обнимая меня так крепко, что захрустели рёбра. — Обещай, что вернёшься.

— Постараюсь, — пробормотала я в её волосы, пахнущие солнцем и травами. Это было всё, что я могла пообещать.

Позже, когда Лера ушла, а я закончила сборы, я сидела на кровати и смотрела на сложенную у двери сумку. Булочка свернулся на коленях, его ровное гудение успокаивало. Страх никуда не делся. Но теперь он был не одинок. Его теснило другое — то самое щемящее, неудобное возбуждение, от которого слегка кружилась голова и учащался пульс. Я думала о дороге. О тумане. Об опасности. Но больше всего — о нём. О том, каким он будет, когда не будет вокруг чужих глаз. Сможет ли это молчание между нами стать не стеной, а мостом? Или оно раздавит? Я не знала. Но впервые за бесконечно долгое время я хотела узнать. Не как исследователь. Как женщина, которая наконец-то разглядела вдали не просто цель, а человека. Пусть и самого закрытого и опасного из всех, кого она встречала.