Мы спускались уже в тишине. Его шаг по-прежнему был быстрым, но я уже лучше чувствовала ритм. И когда мы снова вышли на ровное место, я не отставала. Солнце клонилось к закату, отливая холмы багрянцем и золотом. Кай выбрал для ночёвки небольшой грот под нависающей скалой — сухой, защищённый от ветра.

Он молча развёл небольшой, но жаркий костёр с помощью какого-то устройства, высекающего искры. Потом достал из мешка две порционные пачки, вскрыл их и поставил рядом с огнём. Аромат тушёных овощей и трав заполнил грот.

— Ешь, — сказал он, отодвинув одну пачку ко мне.

Я взяла. Еда была простой, но сытной и вкусной. Мы ели молча, слушая, как потрескивают угли. Булочка, получив свою долю, свернулся клубком между нами, явно считая, что опасность миновала и можно расслабиться.

Когда я закончила, я посмотрела на Кая. Он сидел, уставившись в огонь, его лицо было освещено дрожащим светом. Пустота вернулась в его глаза, но теперь я знала, что это не вся правда. За ней что-то было.

Он доел, вытер губы тыльной стороной ладони — быстрый, не эстетский жест.

— Спи. Я возьму первую вахту, — сказал он, не глядя, и двинул ко мне мой спальник.

— Я первая, — возразила я тихо, но твёрдо.

Он замер.

— Мне нужно привыкнуть к этим звукам. К этой... тишине. — Я сделала паузу, ловя за стеной грота шорох ночи, куда более чужой, чем лунный лес. — А ты, кажется, уже знаешь их наизусть. Тебе виднее, что может случиться под утро.

Он молчал, оценивая. Не мои слова — мой настрой. Видел ли он упрямство или просто здравый смысл?

— Как скажешь, — наконец буркнул он. — Буди через четыре часа. Если что-то покажется — не геройствуй, зови сразу.

Его доверие, выданное как скупая инструкция, ударило в грудь теплее огня. Я кивнула. Он забрался в свой спальник, отвернулся к стене, и через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким — но не спящим, я чувствовала. Дремота солдата. И вот я одна. Вернее, я, Булочка и спина Кая в двух шагах. Я сидела, обхватив колени, и слушала. Сначала искала угрозу в каждом шорохе. Потом просто слушала мир. Скрип камня от остывания. Далекий крик ночной птицы. Его дыхание. Его спину, которая временами чуть вздрагивала, будто отсылая прочь кошмар, ещё не успевший подобраться. Я смотрела на эту спину, на ткань рубахи, растянутую над лопатками, и думала: что он видит, когда закрывает глаза? Дым? Пустоту? Или всё ещё пытается кого-то догнать? Мне вдруг дико захотелось положить ладонь между лопаток, как делала бы с земным другом после тяжелого дня. Не сдержалась. Не из жалости. Из признания: мы оба здесь, в этой чужой ночи. Точка соприкосновения. Рука не поднялась. Я лишь сильнее обхватила свои колени. Булочка зевнул. Четыре часа тянулись медленно. Но это было моё дежурство. Моя маленькая победа над ролью беспомощной ноши.

Позже, когда я разбудила его для смены, он встал без звука, кивнул и занял моё место у входа. Я забралась в спальник, всё ещё тёплый от его близости. Булочка устроился у меня в ногах.

Я лежала, глядя на его силуэт у входа в грот. Он сидел неподвижно, как страж, его плечи были напряжены. Я думала о его руке, сжавшей мою на склоне. О мгновенной, бездумной реакции защитить. О тюбике с пастой, которым он поделился с Булочкой.

«Раненый зверь», — повторила я про себя слова Таэль. Но, возможно, у раненого зверя просто нет других способов показать, что он ещё жив. Кроме как рычать. Или… иногда протягивать лапу. Или молча доверить тебе свою спину на время сна.

Я закрыла глаза, слушая мерное дыхание Булочки и далёкий вой ветра в скалах. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то ещё. Не уверенность. Любопытство. И интерес, острый и непозволительный, к тому, что скрывается за этой маской. И к тому, как будет ощущаться его кожа, если коснуться её не в падении, а намеренно. Я отвернулась к стене, пряча лицо. Завтра будет новый день пути. И я хотела его встретить, глядя ему в глаза, а не в спину.

ГЛАВА 5. Следы и первая опасность.

День начался с хрустального холода и молчаливого ритуала. Кай, чья вахта слилась с рассветом, свернул лагерь с бездушной эффективностью. Я едва успевала за его темпом, запихивая в рюкзак спальник, пальцы деревянные от утренней сырости. Он не говорил ни слова о ночи, о том, как сидел, зажатый в углу грота, и я не спрашивала. Его спина, увиденная мной перед сном, была достаточно красноречива — крепость в осадном положении. Но сегодня стены были снова наглухо заколочены, а во взгляде читалась только задача.

Мы вышли из ущелья, и перед нами расстилалась каменистая пустошь, упирающаяся в далекую молочную пелену — границу земель Странников. Мы шли быстрым, целенаправленным шагом. Воздух здесь был безжизненным, выцветшим, будто сама магия отсюда была высосана. Кай не просто смотрел под ноги — он водил взглядом по земле, как сканер, ища не тропу, а её отсутствие. Разрушение.

Мы углубились в редкий, чахлый лесок из искривлённых, почти чёрных деревьев, и с каждым шагом мою кожу начинало щекотать. Словно тысячи невидимых иголок. Воздух густел, им было тяжело дышать — не от нехватки кислорода, а будто он сопротивлялся лёгким. Я ловила боковым зрением мелькания в чаще — не тени, а сгустки более глубокого мрака, которые растворялись, стоито повернуть голову. Кай шёл, чуть согнувшись, его свободная рука теперь не болталась у бедра, а была полусогнута, пальцы слегка подрагивали, готовые в любой миг сложиться в быстрый жест. Он не говорил, но всё его тело кричало о близкой буре.

— Стой.

Он замер как вкопанный, и я едва не налетела на него. Он смотрел на участок земли справа от тропы. На первый взгляд — просто серое, безжизненное пятно. Но когда я пригляделась, мороз пробежал по коже. Это была трава, сохранившая свою форму, но ставшая хрупким, пепельным слепком самой себя. И на её поверхности, будто выжженное кислотой, лежал узор. Сложный, гипнотический, из переплетающихся чёрных линий, напоминавший то ли кружево паутины, то ли застывшие трещины на высохшем дне озера. Он пульсировал едва уловимым, больным сиянием.

Кай присел на корточки, не прикасаясь. Из чехла на поясе он извлёк тонкий серебристый прут и провёл им в сантиметре над аномалией. Кончик прут завибрировал, издав тихий, противный звон. Над выжженным участком воздух задрожал, и узор проявился ярче, объёмнее, превратившись в трёхмерную, вращающуюся структуру. Это было одновременно красиво и отвратительно.

— Внешнее воздействие, — произнёс Кай, и его голос был низким, сконцентрированным. — Не болезнь. Инфекция. Она не ест — она переписывает. Превращает живую магию в… в этот шаблон. В пустую формулу.

Я смотрела, забыв о страхе, захваченная чисто профессиональным интересом. Мой земной ум лихорадочно искал аналогии.

— Похоже на фрактал, — вырвалось у меня шёпотом. — Или на замкнутую систему, где всё ссылается само на себя, но смысл утерян. Смотри, здесь связующее звено отсутствует, и вся структура пошла в разнос, стала повторяться впустую.

Кай резко повернул ко мне голову. Его пустые глаза были теперь прикованы к моему лицу, а не к узору. В них плавало чистое, немое недоумение.

— Что? — переспросил он. Не «что это», а «что ты только что сказала».

Я сглотнула, понимая, что ляпнула нечто чуждое для этого мира.

— Фрактал… это когда маленькая часть повторяет форму целого. Бесконечно. Я просто хочу сказать, что это повреждение выглядит структурированным. У него есть внутренняя логика. Злая, уродливая, но логика. Оно не хаотично.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, перевёл взгляд обратно на пульсирующий узор. Его брови слегка сдвинулись.

— Странно… — протянул он. — Но это… имеет смысл. Если думать об энергии Сна как о потоке информации… а этот шаблон — как о вирусе, переписывающем данные… Да. Тогда его самоповторение объяснимо.

Он говорил больше сам с собой, с тем самым острым, аналитическим умом, который я угадала в нём раньше. Затем он снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилась не просто оценка, а догадка.

— Ты так об этом никогда не думала раньше.

Это было опасно. Слишком близко к правде.

— После того как заболела Слива… я стала многое видеть иначе, — сказала я, отводя глаза. — Как будто проснулась.

Он не стал настаивать. Просто кивнул, как будто этого объяснения — «проснулась» — ему было достаточно. Он поднялся, спрятал прут. След шёл на северо-восток, прямо к туманной стене. Он был свежим.

От этого места хотелось отодвинуться, стряхнуть с себя липкое чувство, будто на душу села плесень. Я невольно посмотрела на свои руки — обычные, тонкие пальцы Элиары. Они только что хотели коснуться того узора, повинуясь исследовательскому зуду. А что, если бы коснулись? Зараза ведь цепляется не только к магии, но и к любопытству. Кай уже шёл вперёд, его спина — единственный твёрдый ориентир в этом искажённом месте. Я сделала шаг, и почва под ногой хрустнула слишком громко. Казалось, само молчание вокруг было хрупким и вот-вот лопнет, выпустив наружу что-то ещё.

Они вышли из-за деревьев бесшумно. Не с рыком, а с тихим, жужжащим скрежетом, будто ломаются шестерёнки. «Слепороги». Существа, напоминающие оленей, если бы оленей слепили из тёмного стекла и ржавого металла. Их глаза были матовыми бельмами, а вместо рогов из лбов росли пучки кристаллических, неестественно острых отростков, мерцающих тем же больным светом, что и узор на траве. Они двигались рывками, неуклюже, но с жуткой целеустремлённостью. Их было пять.

Время замедлилось, распавшись на отдельные кадры. Я увидела, как первое существо отрывается от земли, его кристаллические рога-шипы нацелены в точку ниже ключицы Кая. Увидела, как камень под его собственным копытом рассыпается в серую пыль. Запах — резкий, металлический, с примесью гнилых ягод — ударил в нос. Булочка издал тонкий, почти неслышный визг и вжался в меня так, что коготки пробили ткань до кожи. Моё собственное сердце заколотилось где-то в горле, вытеснив воздух. А он — просто шагнул вперёд.

Кай не запаниковал. Он просто шагнул вперёд, оттесняя меня за спину. Его прут в его руке вспыхнул холодным серебристым пламенем, превратившись в длинный, тонкий клинок из сконденсированного света.

— Не двигайся, — бросил он через плечо, и в его голосе не было страха. Была работа.

Первый слепорог бросился. Кай встретил его не ударом, а точным, коротким тычком в место соединения «шеи» и «туловища». Раздался звон, как от разбитого фарфора, и существо рухнуло, рассыпавшись на осколки, которые тут же обратились в чёрный пепел. Он двигался с пугающей эффективностью — без лишних движений, без жестокости. Просто устранял угрозу. Второго он парировал, перехватил импульс его броска и, используя его же инерцию, швырнул на третьего. Они сцепились, издавая пронзительный визг.

Но их было пятеро. Двое обошли с флангов, их острые, кристаллические «рога» были нацелены прямо на его незащищённую спину. Не было мыслей. Не было страха за себя. Был лишь чистый, белый всплеск воли. Я не «сотворила» барьер. Я захотела его, всем нутром, каждой клеткой, криком души, который оказался сильнее, чем знание правил. Из меня вырвалось не сияние — сгусток сдавленного воздуха, видимого дрожания реальности, окрашенный в оттенок моего собственного испуга и ярости. Он лопнул с глухим хлопком, оставив в ладонях ощущение ожога и странную пустоту, будто я выплеснула наружу часть собственного тепла.