Волна ударила в ближайшего слепорога, не разбив его, а отбросив, как ударной волной. Существо жалобно запищало, потеряв равновесие. Вслед за вспышкой пришла обратная волна — леденящая пустота в груди и жгучая боль в ладонях, будто я сунула руки в крапиву и в снег одновременно. Я услышала собственный стон. Зрение поплыло. В ушах зазвенело. Но где-то на краю сознания я зафиксировала результат: существо отлетело, его атака сорвана. Это работало. Этого хватило. Ноги подкосились, и я едва удержалась, ухватившись за ствол ближайшего чахлого деревца. Кора под пальцами была шершавой и живой — единственная настоящая вещь в этом кошмаре. Я судорожно глотнула воздух, пытаясь вернуть в лёгкие ощущение, что они наполняются, а не опустошаются. Кай, услышав шум, рванулся в сторону, его клинок мелькнул, добивая сбитого с толку врага.

Через мгновение всё было кончено. Последние осколки превращались в пыль. Тишина вернулась, оглушительная после короткой, яростной схватки. Кай стоял, тяжело дыша, клинок в его руке медленно гас, снова превращаясь в прут. Затем он повернулся ко мне.

Его лицо было бледным, на лбу выступил пот. Но не от усилий. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы ко мне. В них не было ни благодарности, ни удивления. Был шок. Чистый, неподдельный шок.

— Ты не училась боевой магии, — произнёс он хрипло. Это было не вопрос. Констатация, с которой его мозг отказывался мириться.

Я опустила руки. Они дрожали, от ладоней до локтей шло странное, щемящее онемение. Я покачала головой.

— Нет. Я просто… не хотела, чтобы тебя ударили в спину.

Мы смотрели друг на друга через несколько шагов, заваленные чёрным пеплом. Воздух пах гарью и озоном. Булочка, дрожа, прижимался к моей шее. Кай медленно подошёл ближе, его взгляд скользнул по моим рукам, по лицу. Потом он посмотрел на свою левую руку. На предплечье, чуть ниже сгиба, ткань рубахи была порвана, и из-под неё сочилась тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови. Рана была неглубокой, но выглядела неприятно — края будто подёрнуты той же серой плёнкой.

— Дай посмотреть, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала. Старый земной рефлекс: увидел рану — надо обработать.

Он не сопротивлялся, когда я взяла его руку. Его кожа была горячей, мышцы под ней — твёрдыми, как канат. Я аккуратно отогнала клочья ткани. Царапина от кристаллического отростка. Вокруг неё уже расползалось едва заметное серое пятно. Я открыла свой рюкзак, достала маленькую аптечку, нашла склянку с прозрачной жидкостью, пахнущей спиртом и полынью, и чистые полосы мягкой ткани.

— Будет жечь, — предупредила я, смачивая ткань.

Он лишь кивнул, не отводя взгляда от моих рук. Я прижала ткань к ране. Он даже не дрогнул, только мышцы предплечья напряглись сильнее. Когда я вытирала тёмную кровь, мои пальцы скользнули по старому, грубому шраму, пересекавшему его предплечье наискось. Шрам был холоднее окружающей кожи. Я непроизвольно замедлила движение, кончиками пальцев повторив его изгиб. Он вздрогнул — не от боли. Его дыхание, до этого ровное, на секунду сбилось. Я тут же убрала руку, но взгляд мой встретился с его. Он не отвёл глаз. Взгляд его был прямым, тяжёлым, исследующим. В нём не было вопроса. Было молчаливое разрешение — продолжать. И в этой тишине, под жужжание леса, мои прикосновения стали языком, более откровенным, чем любые слова.

Я вытерла чёрную кровь, увидела чистую, красную — хороший знак. Серый налёт, казалось, отступил. Затем я нанесла немного пахнущей мёдом мази и аккуратно забинтовала. Всё это время он молчал. Его рука лежала в моих ладонях — тяжёлая, живая, испещрённая историей. Он позволял мне это делать. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как под моими пальцами бьётся пульс — учащённо, сильно. Этот ритм был громче любого слова. Он говорил о пережитой ярости, об адреналине, который ещё не отступил. Говорил о жизни, которая, вопреки всему, продолжала биться здесь, под моими пальцами, в этой израненной руке. Мне вдруг дико, до головокружения, захотелось приложить ладонь к своему собственному запястью, сравнить эти два ритма — его и мой. Узнать, бьются ли они в унисон сейчас, после общего боя. Это было безумием. Интимностью на грани вторжения. Я сжала бинт так, что костяшки побелели, заставив себя сосредоточиться на узле. Но мысль уже засела глубоко: мы делили не только опасность. Мы делили этот бешеный, животный отсчёт времени после схватки, когда тело ещё не верит, что выжило.

Когда я закончила и подняла на него взгляд, он смотрел прямо на меня. Его золотые глаза были не пусты.

— Умеешь, — тихо сказал он.

Я пожала плечами, убирая склянки. Мои пальцы всё ещё чувствовали текстуру его кожи.

— Жизнь научила, — ответила я так же тихо.

Между нами повисло молчание, но оно было иным. Не неловким, не враждебным. Оно было густым, тёплым, как воздух после грозы. Мы стояли так близко, что я чувствовала тепло его тела. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах, потом снова встретился с моими глазами. В моей груди что-то ёкнуло, горячее и тревожное.

Он первым отвёл глаза, аккуратно высвободил свою руку и потрогал повязку.

— Спасибо, — сказал он, уже отворачиваясь. — Надо двигаться. Это место теперь приманка.

Мы нашли место для привала позже, у небольшого, но быстрого ручья с чистой водой. Кай развёл небольшой, почти бездымный костёр. Мы ели в тишине, но теперь эта тишина была общей. Он сидел, разглядывая свою перебинтованную руку.

Когда я доела, он неожиданно заговорил, не поднимая глаз от огня.

— Кто ты?

Вопрос повис в воздухе, острый и прямой. Его вопрос не был внезапным. Он висел в воздухе с момента моего «фрактала», тяготел над нами всей тяжестью совместно пройденных шагов и отбитой атаки. Он вырвался сейчас, потому что тишина у костра была достаточно плотной, чтобы выдержать его вес, и достаточно тёплой, чтобы не убить ответ. Я почувствовала, как подступает старая, земная паника — желание соврать. Но, глядя на его лицо, на эту повязку на его руке, которую я наложила, я поняла: ложь здесь будет осквернением. Не его доверия. Нашего общего, хрупкого и настоящего перемирия в этой войне с пустотой.

— Я — Элиара, — начала я медленно. — Но не та, какой её знали. Та… уснула. А я проснулась в её теле. После того дня, когда Слива заболела. Как будто старая жизнь была долгим, тяжёлым сном. А теперь… теперь я вижу всё иначе. Слишком иначе.

Я посмотрела на него, готовясь к недоверию. Но он просто слушал. Когда я замолчала, он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Понятно, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Пробуждение.

Он произнёс это слово не как диагноз, а как пароль. Как будто нашёл наконец точное название для чего-то давно знакомого. Он замолчал, и тишина зазвучала иначе — не как отсутствие слов, а как их накопление. Он смотрел в огонь, и пламя отражалось в его зрачках, делая их не пустыми, а бездонно глубокими. Казалось, он что-то взвешивает там, внутри. Не её правду — свою. Какую грань собственной боли можно выставить навстречу этой странной, «пробудившейся» откровенности, чтобы не ранить и не быть раненым.

Он откинул голову, глядя на первые звёзды.

— Мне тоже иногда кажется, что я до сих пор в том дне, — произнёс он так тихо, что я едва расслышала. — С тем дымом. И криками. И тишиной после. Иногда просыпаюсь и не могу понять, какое из воспоминаний — сон, а какое — явь.

Он не смотрел на меня, говоря это. Он говорил в ночь, в своё прошлое. Но он говорил это при мне. Доверял мне этот обрывок своей боли. Не историю. Ощущение.

Его слова растаяли в ночи, оставив после себя не неловкость, а странное облегчение. Как будто в комнату, где оба сидели, задыхаясь, наконец впустили холодный воздух. Мы не касались друг друга, но пространство между нами из пустоты превратилось в мост. Хрупкий, из тумана и тишины, но мост. Я смотрела, как огонь играет в прожилках на камнях, и думала, что наша связь сейчас — такая же. Не пламя, не жар. Тепло, идущее от двух почти остывших угольков, сложенных вместе. Этого мало, чтобы согреться в полной мере. Но достаточно, чтобы не дать друг другу окончательно угаснуть в этой надвигающейся тьме.

Я просто сидела, и сквозь ткань штанов чувствовала тепло от камня, на котором мы оба сидели. Оно шло снизу, от земли, и сверху — от костра. А между этими двумя теплами существовало третье — неосязаемое, но реальное. Поле притяжения, тяга, возникшая между двумя телами, прошедшими сквозь одну и ту же воронку страха. Теперь, даже если мы разойдёмся на сто шагов, эта невидимая нить будет натягиваться, напоминая: ты не один. Твоя боль имеет свидетеля. А свидетель — это уже почти соучастник. Почти оправдание.

Я ничего не ответила. Не было нужных слов. Булочка перебрался с моих коленей и устроился между нами, его тихое гудение было единственным звуком, кроме потрескивания углей. Мы не были больше просто попутчиками. Мы стали двумя людьми, нашедшими в другом родственный отзвук своей потерянности. И в этом тлеющем признании было больше тепла и доверия, чем в любой клятве.

Глава 6 Язык камня и тишины

Я проснулась от холода. Глубокой, пронизывающей сырости, которая пробиралась сквозь спальный мешок и заставляла зубы стучать. В гроте было темно, только слабое тление углей в костре бросало дрожащие тени на стены. Кая не было на его вахте у входа.

Сердце ёкнуло, дикий, иррациональный страх сковал грудь. Он ушёл? Бросил?

Я резко села, роясь в темноте. Булочка на моих ногах жалобно пискнул.

– Тихо, – прозвучал низкий голос прямо рядом со мной.

Я вздрогнула, обернулась. Он сидел в углу грота, спиной к стене, ноги подтянуты, руки обхватывали колени. Он смотрел не на меня, а в потухшее кострище, но в его позе не было расслабленности спящего. Он был собран, как пружина. Или как человек, ожидающий удара.

– Ты не спал? – прошептала я, сглатывая ком в горле.

– Не вышло, – коротко ответил он. Потом, после паузы, добавил: – Холодно. Подкинул бы дров, но последние пошли на ужин. Рассвета ждать.

Я закуталась в мешок плотнее, смотря на его силуэт. Тишина между нами была густой, живой. Не неловкой, а тяжёлой. Он дышал ровно, но слишком осознанно, как будто контролировал каждый вдох.

– Кошмары? – сорвалось у меня прежде, чем я успела обдумать.

Он медленно повернул голову. В полумраке его глаза были всего лишь тёмными впадинами.

– Не твоё дело, – сказал он беззлобно, просто констатируя факт.

– Знаю, – призналась я, не отводя взгляда. – Просто… я знаю, каково это – нести груз, который, как тебе кажется, ты заслужил.

Он замер. Казалось, даже дыхание его остановилось.

– А откуда тебе знать? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучал не отстранённый интерес, а что-то острое, почти враждебное.

Я посмотрела на полоску бледнеющего неба за пределами грота.

– У каждого в прошлом есть своя долина Странников. Место, где потерял что-то, что уже не вернуть.

Он не ответил. Просто снова уставился в пепел. Молчание снова натянулось, но теперь в нём было нечто иное. Не пустота. Признание. Признание того, что мы оба понимаем язык этой тишины.

– Долина – впереди, – наконец произнёс он тихо, почти неразборчиво. – Спи. Я посижу.

Он не предлагал встать на вахту. Он просто заявлял факт: он не спит. И будет сидеть. Это было не рыцарство. Это была необходимость. Его собственная.

Я снова улеглась, повернувшись к нему спиной, но сон не шёл. Я лежала и слушала его тихое, контролируемое дыхание где-то позади. Это было странное, мучительное чувство – близость к человеку, который был отгорожен толщей стенами, чем этот каменный грот. Но в этих стенах, как я теперь понимала, были трещины. Его признание, вырвавшееся вчера у костра, было не снесённой стеной, а именно трещиной — узкой, тёмной, ведущей вглубь его крепости. И сейчас, в этой предрассветной тьме, я лежала, чувствуя, как сквозь эту трещину тянет ледяным воздухом его одиночества. И вместо того чтобы отодвинуться, мне хотелось прижаться к этому холоду спиной, разделить его, сделать его общим. Чтобы ему не было так одиноко его сторожить.

Когда рассвет окончательно разогнал тьму, Кай уже вёл себя как ни в чём не бывало. Он свернул свой мешок, потушил угли, раздавив их ботинком, и ждал, пока я соберусь, стоя у выхода и изучая карту, начертанную на куске плотной кожи.

– Сегодня выйдем к границе, – сказал он, не глядя на меня. – К полудню. Будь готова.

– К чему? – спросила я, натягивая рюкзак. Булочка, свежевылизанным и бодрым, запрыгнул на привычное место у меня на плече.