Булочка, пережидавший всю сцену, зарывшись мордочкой в мою шею, осторожно выглянул. Он посмотрел на Кая, потом на меня, и тихо, глубоко бззз-ммкнул, вибрация которого отозвалась у меня в груди не успокоением, а глухим согласием. Он констатировал факт. Факт, который теперь навсегда изменил расстояние между нами.

Глава 7 Подарок и намёк.

После той вспышки в тумане между нами что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. Молчание больше не было стеной. Оно стало общим пространством, которое мы делили, — тяжёлым, наполненным невысказанным, но общим.

Мы шли дальше, и Кай больше не держал дистанцию. Он шёл так близко, что рукавом своей куртки иногда задевал мою. Это не было нечаянно. Это была осознанная граница, за которую иллюзии не должны были проникнуть. Я чувствовала тепло его тела сквозь слои одежды, слышала его ровное, теперь уже спокойное дыхание. И это было… успокаивающе. Страшно, но успокаивающе. Как будто я шла рядом с живым ураганом, который решил по какой-то неведомой причине не сметать меня с лица земли.

Он не заговаривал о случившемся. И я не начинала. Но вечером, когда мы выбрали для ночёвки полуразрушенную каменную арку — единственное твёрдое место в этом царстве миражей, — его движения стали другими. Он разводил костёр не с прежней автоматической эффективностью, а чуть медленнее, вдумчивее. Он снова поделился своей безвкусной пастой, но на этот раз, прежде чем отдать её мне, добавил в неё щепотку каких-то сушёных трав из маленького мешочка.

— От тумана горло першит, — прокомментировал он, избегая моего взгляда. — Это поможет.

Я приняла миску. Травы давали лёгкий мятный привкус, перебивающий тягостную сладость воздуха.

— Спасибо.

Мы ели. Булочка, как всегда, получил свою долю и устроился ровно посередине между нами, словно обозначая новую, невидимую ось нашего маленького лагеря. Он мурлыкал, и его вибрация казалась единственным по-настоящему реальным звуком в этом мире призраков.

— Ты сегодня… — начала я и тут же замолчала, не зная, как закончить. Сильнее? Слабее? Человечнее?

— Я сегодня допустил ошибку, — закончил он за меня, его голос был низким и ровным. Он смотрел не на меня, а на Булочку. — Поддался. Это непростительно.

— Это было не ошибка, — возразила я тихо. — Это была ловушка, поставленная специально в твое самое больное место. Это… нечестно.

Он фыркнул, коротко и беззлобно.

— Война не бывает честной. А это война. Только оружие другое.

— Но ты же не воюешь в одиночку сейчас, — сказала я, и слова повисли в воздухе, намного более смелые, чем я планировала.

Он поднял на меня взгляд. Огонь играл в его золотых глазах, делая их почти живыми.

— Нет, — согласился он просто. Потом, после паузы: — И у тебя есть своя ловушка. В тумане. То, что зацепит тебя сильнее всего.

— Уверена? — я попыталась шутить, но получилось плохо.

— Уверен. У всех есть. У кого-то это страх. У кого-то — тоска. У кого-то… неосуществлённое желание. Туман найдёт. И использует.

Я обхватила колени руками, прижалась к холодному камню арки.

— А у тебя что? Кроме… того, что я видела.

Он отвёл взгляд, его челюсть напряглась.

— Страх, — выдавил он наконец. — Страх, что я снова окажусь недостаточно быстрым. Недостаточно сильным. Недостаточно умным. Чтобы остановить… чтобы просто сделать то, что должен. И тогда всё повторится.

Он говорил не о Сливе. Он говорил о своём наставнике. О той пустоте, в которую тот провалился. И в его голосе была не боль — было отвращение. К себе. К собственной предполагаемой слабости.

— Знаешь, на моей старой родине есть такая штука — синдром самозванца, — сказала я, глядя на языки пламени. — Когда человек уверен, что он на своём месте по ошибке. Что он вот-вот разоблачат. Что его успехи — случайность, а провалы — закономерность. И он живёт в постоянном ожидании, когда же все увидят, какой он на самом деле жалкий.

Кай слушал, не шевелясь.

— И? — спросил он наконец. — Как с этим борются?

Я горько усмехнулась.

— Да никак. Просто живут с этим. Или ломаются. А некоторые… некоторые просто делают своё дело. Даже если им кажется, что они фальшивка. Потому что иначе это место вообще останется пустым. А работа — не сделанной.

Он долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Рационально. Бесполезно, но рационально.

— Вот именно, — я вздохнула. — Вся моя прежняя жизнь была очень рациональной. И абсолютно бесполезной.

Теперь заговорил он.

— А что было… полезным? Для тебя?

Вопрос застал врасплох. Я рылась в памяти, в той, что принадлежала Алисе. Не в работе. Не в отношениях. Маленькие, сиюминутные вспышки.

— Когда я дочитывала сложную книгу и на последней странице вдруг понимала скрытый смысл, — сказала я почти шёпотом. — Когда находила на улице потерянную кошку и помогала ей найти дом. Когда впервые правильно спела сложную музыкальную партию, одну, для себя, и голос не подвёл… Это. Мелочи. Но в них был… смысл. Ощущение, что я хоть что-то могу. Хоть что-то делаю не зря.

— Звучит как магия, — тихо произнёс Кай. — Не та, что плетёт нити. Другая. Более… хрупкая.

— Да, — согласилась я, и в горле встал ком. — Именно такая. Хрупкая. И её так легко разбить, даже не заметив.

Мы снова замолчали. Но это молчание было тёплым. Как шерсть Булочки между нами.

— Я не спрашивал, — начал Кай снова, не глядя на меня, — что ты увидела тогда. В первый раз, когда наши магии столкнулись. В саду. Я почувствовал… пустоту. Но не простую. Как будто тебя вырвали из какого-то другого места. И шрам остался.

Я закрыла глаза. Я могла солгать. Но не хотела. Не с ним. Не сейчас.

— Ты был близок, — призналась я. — Меня… вырвали. Из моей старой жизни. Из тела, которое болело и умирало. Из мира, где не было места ни для чего хрупкого. Я не должна была здесь оказаться. Но я здесь. И этот шрам… он всегда со мной. Тоска по дому, которого нет. По людям, которые даже не знают, что я исчезла.

Я ждала непонимания. Отторжения.

— Значит, мы оба потеряли свой дом, — просто сказал он. — Ты — в пространстве. Я — во времени. Разница невелика.

Это было настолько неожиданное и точное сравнение, что у меня перехватило дыхание. Он понял. Не детали, но суть. Боль отщепенца.

— Да, — снова выдохнула я. — Разница невелика.

Он поднялся, потушил остатки костра ногой.

— Спи. Вахта моя. Завтра будет труднее. Туман сгущается к центру.

Я кивнула, забралась в свой спальник. Булочка, как всегда, устроился рядом. Я лежала, глядя на его силуэт у входа в арку. Он сидел, обхватив колени, но теперь его спина не была выгнута струной. Она была просто прямой. Усталой, но прямой.

— Кай, — позвала я шёпотом.

— Мм?

— Тот кулон… он действительно на удачу?

Помолчал.

— Не знаю. Но он… тёплый. Даже когда всё вокруг холодное. Спасибо.

Я улыбнулась в темноту.

— Спи, — сказал он снова, и в его голосе прозвучала не команда, а… что-то вроде просьбы. Ко мне. Или к самому себе.

И я заснула.

Мы подошли к краю тумана к полудню следующего дня. Это была не плавная граница, а резкая стена. С одной стороны — блёклая, но реальная трава и камни. С другой — плотная, непроницаемая белизна, в которую уходила тропа. От тумана веяло холодом и тем сладковатым запахом тления.

Кай остановился, сбросил рюкзак и стал рыться в нём. Он достал два тонких металлических браслета, тусклых, без украшений.

— Надень, — сказал он, протягивая один мне. — Это не артефакт. Это глушитель. Примитивный. Туман вытягивает мысли, делает их… осязаемыми. Этот металл гасит ментальный след. Поможет сохранить приватность. Хотя бы частично.

Я взяла холодный ободок, надела его на запястье. Он сидел плотно, но не давил. Кай нацепил второй себе.

— А как же ты будешь искать след, если он магический? — спросила я. — Глушитель помешает.

— Я и не буду искать его магией, — он посмотрел на туман, и в его глазах появилась та же сосредоточенность, что была в Рокочущих Холмах. — Я буду искать разрушение. Пустоту, которую он оставляет. Как с той травой. Ты права. Оно структурировано. Значит, оставляет шаблон. Я буду искать шаблон.

Он говорил как инженер, как сапёр, идущий на минное поле. Это было отрезвляюще. Страшно, но понятно.

— Моя очередь, — сказала я вдруг. Я сняла с шеи единственное, что перешло со мной из прошлой жизни, преобразившись: простой серебряный кулон в виде капли на тонкой цепочке. Он был ничем не примечателен, но он был моим. — Это… на удачу. Со старой родины.

Я протянула его. Кай посмотрел на кулон, потом на меня. Он колебался.

— Я не…

— Возьми, — перебила я, не дав ему закончить отказ. — На удачу. Чтобы твои глаза видели не только разрушение.

Он медленно, почти неловко, взял кулон. Его пальцы, шершавые и сильные, ненадолго коснулись моей ладони. Он не стал надевать его. Просто зажал в кулаке на секунду, потом сунул во внутренний карман куртки, рядом с картой. Пальцы его при этом слегка погладили ткань над карманом, будто прижимая подарок поближе к сердцу. Пусть и скрытно. Меня кольнуло мимолётное разочарование — глупое, иррациональное. Я хотела увидеть, как этот кусочек серебра, такой чужой здесь, будет лежать на его груди, согреваясь его теплом. Станет частью его пейзажа. Но он спрятал его. Сделал личным, интимным, но скрытым от глаз. И в этой скрытности внезапно оказалось что-то более личное, чем демонстрация. Тайна, доверенная мне.

— Спасибо, — пробормотал он, не глядя на меня. И тут же, чтобы разрядить ситуацию, добавил: — Держись ближе. Если потеряешь меня из виду – стой на месте и кричи. Не иди на голос, если тебя будут звать. Особенно если это будет мой голос.

Он вошёл в туман первым, и белизна поглотила его за два шага. Я сделала глубокий вдох, потрогала тёплую шерсть Булочки на плече для храбрости и шагнула следом.

Холод обнял меня, пробирая до костей. Видимость упала до нуля. Я видела только спину Кая в полуметре перед собой, да и то расплывчатым силуэтом. Звуки приглушились, будто нас завернули в вату. И запах… запах стал гуще, сложнее. Сквозь сладковатую гниль пробивались другие ноты: запах свежеиспечённого хлеба (как у булочной у моего старого дома), аромат дождя на асфальте, запах маминых духов, который я не чувствовала уже лет десять.

— Не вдыхай глубоко, — предупредил голос Кая, звучащий неестественно близко. — Ароматы – первая ловушка. Они цепляются за память.

Я задержала дыхание, стараясь дышать ртом. Мы шли медленно, почти на ощупь. Туман колыхался, и в нём начали проступать силуэты. Неясные, лишённых деталей. Тень дерева, которого тут не могло быть. Очертания здания с земной архитектурой. Они появлялись и таяли, как мираж.

Потом послышались звуки. Детский смех. Где-то справа. Он был таким настоящим, таким беззаботным… Моё сердце сжалось от ностальгии по чему-то, чего у меня никогда не было. Я невольно повернула голову.

— Не смотри! – его рука схватила меня за локоть, грубо дёрнула назад. — Это не настоящее. Это отголосок чьей-то потерянной радости. Если пойдёшь на него – ты сама станешь таким же отголоском.

Я кивнула, благодарная за его железную хватку. Мы шли дальше. Силуэты становились отчётливее. Я видела сцену пикника – луников, смеющихся, передающих друг другу светящиеся фрукты. Но их лица были размыты, а смех, долетавший до нас, оборвался на высокой ноте, словно плёнку порвали. От этого зрелия оставалось только щемящее чувство утраты. Внутри всё сжималось в холодный комок. Это было хуже, чем страх. Это было безжалостное напоминание о том, что всё прекрасное — временно. Что даже счастье, попавшее сюда, становится памятником самому себе. Я шла, уставившись в спину Кая, в этот единственный твёрдый квадратик ткани в море белой пустоты, и цеплялась за него взглядом, как за спасательный круг.

И вдруг туман перед Каем сгустился, заколебался, приняв новые формы. Воздух наполнился знакомым запахом – дымом, маслом, горячим металлом. Мастерская.