Узел сердец (1). Чужая во снах (страница 10)
Кай замер как вкопанный. Его спина напряглась до предела. Даже сквозь толщу куртки я увидела, как сцепились мышцы на его шее.
— Нет… — вырвалось у него, шёпот, полный такого чистого ужаса, что у меня по спине побежали мурашки.
Я увидела, как в тумане вырисовывается фигура – высокий уморик с добрым, уставшим лицом, в кожаном фартуке. Он что-то мастерил у горна, и его губы шевелились, словно что-то напевая. Это было так ярко, так реально, так насыщено деталями — потёртость на фартуке, блеск инструмента в руке, добрые морщинки у глаз, — что на секунду и мой разум дрогнул, готовый поверить.
Кай стоял, не двигаясь, его дыхание стало частым, прерывистым. Он смотрел на эту иллюзию, и в его глазах, которые я видела в профиль, было не пустота, а настоящее, живое мучение. Он был там. Снова там. В том самом дне, который никогда для него не кончался. Его рука, та самая, что только что грубо дёрнула меня за локоть, безвольно повисла вдоль тела. Пальцы судорожно сжимались и разжимались. Он терял опору. Туман пожирал его изнутри, и он даже не пытался сопротивляться.
Я не думала. Я просто действовала. Я шагнула вперёд, встала между ним и видением, повернулась к нему спиной, чувствуя, как холод тумана тут же сменился теплом его тела всего в сантиметре от меня. Я заслоняла его от кошмара. Моя спина ощущала каждое напряжение его мышц, каждое прерывистый вдох, который обжигал мне шею.
— Не смотри, — сказала я твёрдо, глядя прямо в его широкие, полные ужаса глаза. — Это не настоящее.
Я взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя, а не на призрак его наставника. Его кожа была холодной и влажной, будто он только что вышел из ледяной воды. Под моими пальцами чувствовалась лёгкая дрожь мышц щёк. И в этом прикосновении, рождённом отчаянием, вдруг вспыхнуло что-то иное. Нежность. Желание согреть, растереть эти ледяные скулы, пока в них снова не появится краска жизни.
— Я здесь, — сказала я, вкладывая в слова всю силу, на какую была способна. — Я настоящая. Смотри на меня.
Его взгляд метнулся, пытаясь зацепиться за моё лицо, ускользнуть обратно к иллюзии. Его руки дрожали. Он был на грани. В его дыхании послышался хрип.
— Кай! – я назвала его по имени впервые, резко, отсекая все другие звуки. — Здесь и сейчас. Со мной. Дыши.
Он захрипел, его веки дрогнули. Потом он закрыл глаза, судорожно глотнул воздух и прижал свои большие, сильные ладони сверху к моим рукам, всё ещё лежащим на его щеках. Он держался за них, как утопающий за соломинку, впиваясь пальцами так, что стало больно. Но в этой боли была и странная сладость. Это был не захват пленника. Это был жадный, отчаянный контакт, в котором стирались границы — где заканчиваюсь я и начинается он. Его боль текла в мои ладони, а моё тепло — в его кожу. Мы дышали одним воздухом, и в нём пахло уже не дымом кошмара, а смесью его потного страха, моей дрожи и чем-то острым, первобытным, что возникало в щели между нашими телами.
Мы стояли так, лоб к лбу, его тяжёлое, сдавленное дыхание смешивалось с моим. Я чувствовала, как бьётся его сердце — бешено, отчаянно, ударяя где-то в основании его горла, куда я прижималась своим лбом. Иллюзия позади нас дрогнула, поплыла и рассыпалась на клочья тумана. Запах дыма и металла исчез, снова сменившись сладковатой гнилью.
Он открыл глаза. Наши лица были так близко, что я видела каждый золотистый ободок вокруг его зрачков, каждую мельчайшую трещинку сухости на его губах. Они были по-прежнему полны боли, но теперь в них была и ясность. Смущение. И что-то ещё, что я не могла определить — не просто признание, а вопросительный шок. Взгляд, который скользнул с моих глаз на губы, задержался там на долю секунды дольше приличия, и только потом вернулся обратно.
Он медленно, будто разгибая закостеневшие суставы, отпустил мои руки. Его прикосновение стало мягче, почти нерешительным, пальцы чуть провели по моим запястьям, прежде чем оторваться, словно проверяя, всё ли ещё я здесь. Я убрала свои ладони с его лица, но не отступила. Кожа на щеках, где он их держал, пылала.
— Спасибо, — хрипло сказал он. Слово было вырвано с корнем, гортанное и неудобное, но в нём прозвучало нечто большее, чем благодарность за спасение. Звучало признание в том, что я видела. И не убежала.
Я лишь кивнула, не в силах пока что выговорить что-то связное. Адреналин отступал, оставляя после себя странную, воющую пустоту в желудке и лёгкую дрожь в коленях.
— Дальше? – просто спросила я, и мой голос прозвучал чужим, слишком тихим в этой ватной тишине.
Он посмотрел вглубь тумана, потом снова на меня. И в его глазах, впервые за всё время нашего знакомства, я увидела не пустоту и не боль. Я увидела решимость. Чёткую, холодную, как отточенное лезвие. Но теперь эта решимость была направлена не только на цель. Она была направлена на меня. На то, чтобы идти дальше — не несмотря на случившееся, а из-за него. Потому что я только что увидела самое страшное, что в нём было, и не отвернулась. А вытащила.
— Дальше, — подтвердил он, и в его голосе появилась новая нота — не мягкость, а договорённость. Союзничество, выкованное в его личном аду.
Он шагнул вперёд, на этот раз убедившись, что я следую за ним. Рука его, больше не державшая меня за локоть, висела в полусантиметре от моей, с раскрытой ладонью, готовой в любой момент снова схватить и удержать. Но теперь это ожидание было наполнено новым смыслом. Это была не только готовность к опасности. Это было приглашение. Молчаливое, осторожное, но от этого ещё более весомое. Я могла бы чуть сместить кисть, и наши мизинцы соприкоснулись бы. Не для опоры. Просто так. На этот раз я была этому только рада. Боль в запястьях от его хватки была сладким и горьким напоминанием: мы живы. Мы здесь. И мы — вместе. И что-то между нами, хрупкое и острое, как первый ледок, пробилось на поверхность, и уже не могло быть скрыто обратно туманом.
Глава 8 Плач матери и гнев мужчины
Рассказ Аэлис был обрывками кошмара, сотканного из тишины и запахов. Ночью, когда туман в долине становился таким густым, что мог резать кожу, в её дом вошёл запах — сладкий, как перезрелые ягоды, и одновременно горький, как пепел. Он заполнил комнаты, просочился сквозь стены, и сон, навалившийся на неё, был неестественным, тяжёлым, как свинцовая плита. Она проснулась от тишины. От той особенной, леденящей тишины, которая бывает только тогда, когда в комнате рядом перестаёт дышать ребёнок. Она ворвалась в комнату дочери и увидела Его. Тень у кровати, более тёмную, чем сама тьма. У него не было лица, только очертания человека, и в руках он держал кристалл Сердцевины её дочери, который светился изнутри украденным, нежным розово-золотым светом первых воспоминаний. Он повернулся к ней. Не чтобы напасть. Просто посмотрел. И в этом взгляде, который она ощутила, а не увидела, не было ни злобы, ни триумфа. Была жажда. Ненасытная, всепоглощающая жажда. Потом Он растворился, а запах остался. И осталась Лира. Сидящая на кровати с открытыми, ничего не видящими глазами. С тех пор прошло двадцать лунных циклов. Двадцать циклов медленного умирания.
Кай слушал, не перебивая, его лицо было маской из гранита. Когда Аэлис замолчала, исчерпав слова и слёзы, он спросил только одно:
— Куда Он ушёл?
— На север, — прошептала Аэлис. — Туда, где туман сгущается в башни, а эхо прошлого кричит так громко, что заглушает настоящее. В Цитадель Отзвуков. Но это смерть. Никто не возвращался.
— Мы вернёмся, — сказал Кай. Он встал, его движения были резкими, наполненными новой, мрачной энергией. — Ты отдашь нам карту. И всё, что знаешь об этих башнях.
Пока Аэлис с трудом, дрожащими руками, чертила на куске светящейся коры схему, я не отходила от кровати. Я всё ещё держала руку девочки. Моя собственная тоска, огромная и бездонная, нашла здесь странный выход. Она превратилась в тихую, яростную решимость. Это неправильно. Это чудовищно неправильно. На Земле я была бессильна перед лицом абстрактной экзистенциальной боли. Здесь боль была конкретна. Она лежала передо мной в образе маленькой девочки с пустыми глазами. И у меня, впервые в жизни, появились хоть какие-то инструменты, чтобы с ней бороться. Не только магия. Воля. И человек рядом, чья воля, кажется, была выкована из той же стали, что и моя.