* * *

За столом собралась веселая ватага. Один байки сказывает про баб с тремя грудями, другой ножом похваляется – якобы особый, заговоренный, всегда в цель попадает. Пенное льется рекой. И тут один из людишек, морщинистый весь, с руками-ветками, молвит:

– Мясца захотелось, братцы. Давайте отведаем.

Все гогочут и почему-то тянутся к Ромахе. Сапоги снимают с него, одежу, разжигают огонь в очаге да готовят вертел…

– Петр, помоги! – кричит он, да будто и крика не слышно, так, мычание.

– Надобно тебе, братец, послужить с честью, – непонятно отвечает тот и вытаскивает вервицу.

Которую ночь он видит сон. Все один и тот же.

Проснулся, попил студеной водицы, ощутил на губах то ли крик, то ли стон. Казаки, что лежали тут же, вповалку, кажись, и не думали просыпаться, чтобы услышать, как худо одному из них.

– К чему ночью видеть страшное? – Ромаха замялся, не ведая, как и объяснить. – Пирушка, веселье, а потом вокруг все злые, враги… Убить хотят. Чего хотят? – осмелился спросить у старого казака. Тот был известен по всему Тобольску как сновидец.

– Ежели пирушку видел, так неприятности будут, убить хотят – значитца, удача от тех! – Старик ткнул вверх палец, будто пытаясь достать до потолка избы.

По словам его выходило, что ждет Ромаху и пакость, и удача – в одном ковше намешано.

Только плюнуть да растереть.

– Не врешь, старый? – хмыкнул Ромаха и действительно плюнул сновидцу под ноги.

Тот и не подумал обижаться, попробовал на зуб копейку, улыбнулся щербатым ртом.

Ромахе после такого надобно было утешение. Нашел его в темной избе, закопченной, пропахшей горькой травой, вином и блевотиной. Хотел кинуть зернь, да в тот вечер игра не шла.

Кто дремал на лавке, кто вливал ковш с пойлом в пересохшее горло. Ромаха подсел к мужику в лохматой, сдвинутой на глаза шапке – видно, из промысловиков. Начался разговор да потек так ладно, что выпили уж второй кувшин, засыпали рыбьими костями весь стол, а все не могли остановиться. Мужик стащил с головы шапку, под ней оказался лысый затылок, искорябанный неугомонными пальцами.

– Ишь как! Слыхал, что в Верхотурье-то пожарец был знатный. И народу – страсть померло.

– Там и была женка моя. Не вырвалась из огня-то. Земля ей пухом. – Кажется, впервые со смерти Парани он сказал такое и перекрестился. – Хорошая была баба, незлая, слова поперек не скажет. А дочку жальчее.

– Дочку, – протянул мужик так, что стало понятно: у него детей нет.

– Сынок жив остался, Тимоха мой. Чудо ведь! Убежал, озорник, из дому, в подворотне где-то прыгал. Так и уцелел. Я-то вернулся, помню. Где изба стояла – угольки одни. Думал, все померли. А Тимошка-то вот…

Так сердце, размягченное крепким пойлом, заболело, зажгло, что на глазах вскипела слеза – насилу удержал.

– Как подрастет чуток Тимоха, – показал рукою куда-то рядом с собой, – заберу. Отцу помогать будет.

– Как без сына, – кивнул мужик лохматой шапкой.

Он встал, пошатываясь, Ромаха отправился вослед. По дороге они громко пели. И боле не вспоминали о женке и дочери Ромахи, что прошлым летом обратились в прах и пепел.

* * *

Хлопоты занимали весь день Сусанны. Порой лишь в обед она разгибала спину и вспоминала: макового зернышка во рту не было. Евся, дочь остяцкого племени, тихонько ворчала: ежели сама слабая да голодная, как других силой оделять будешь? Кормила Сусанну: вытаскивала из печи горшок с кашей, резала хлеб вместо хозяйки – на то разрешение было дано ей самим Петром Страхолюдом.

– Без тебя и не справилась бы, милушка, – ласково вздыхала Сусанна, гладила смолянисто-черные косы Евси, любовалась ее крепкими руками, широкой спиной.

Добавляла, зная, что слова ее смутят девку – давно ли сама такой была:

– Мужу-то повезет с тобой!

Евсевии минуло шестнадцать лет. Скоро к дому пойдут сваты. Сусанна с Петром, будто родители, станут присматриваться к женихам, благословлять молодых. Ежели все сложится, сыграют свадьбу.

– Некрасива. Кто в жены возьмет? – Евся сказала горькое, да без всякой печали, будто бы с радостью. – Приданого ента^[13], а рожа – вон какая! – И широко улыбнулась, показав такие ровные и крепкие зубы, что любой жемчуг пред ними мерк.

Евся и правда не была похожа на русских девок: широкое лицо, узкие глаза – когда щурила их на солнце, казались они ниточками. Она чаще молчала, чем говорила, могла заразительно смеяться и работать без отдыха. Чем не хорошая жена?

– Выстроятся здесь, у ворот! – Сусанна махнула рукавом рубахи в ту сторону, где, уверена была, скоро появятся женихи.

Девка качнула головой – так что ее косы взлетели.

– Приданое пора готовить!

Разве с Сусанной поспоришь?

Из родного дома Евся пришла в одной крапивной рубахе, богатой, расшитой красными да синими нитками с ворота до подола. Сусанна углядела там и ветви березы, и следы соболя, и заячьи уши – чудо, а не рубаха. На косах красовались длинные кисти, плетенные из бисера, да с тем же особенным узорочьем – небесное синее, белое да красное, а на концах бисеринки и монеты, что звенят на каждом шагу.

Боле ничего – остальное сожгли казаки.

Накормив да уложив детишек, обиходив скотину, Сусанна да Евся садились за работу – приданое само собою не сотворится. Шили рубахи и сяшкан-сах – халат из купленных холстов. Вышивали – и русские стежки перемежались с остяцкими: Параскева Пятница воздевала руки к небу, а вокруг нее плясали собольки да зайцы.

Евся сшивала куски меха – беличьи хвосты, оленьи камуса. Из рыбьей кожи творила одежку, нанизывала бисер и щучьи зубы. Решили летом трепать крапиву да завести ткацкий стан.

Сусанна верила, муж не будет ее ругать за такое самоуправство – ведь он привел Евсю в дом. Девка ей вроде младшей сестрицы – как можно иначе? Украдкой положила в сундук с приданым свой сирейский платок – за прошедшие годы чуток истрепался, но яркости не утратил.

* * *

«Тобольск – наша сибирская сторонушка. Острог, храмы, лес, реки привольные. Столько людей и говоров – славный город», – так сказал Петр Страхолюд, сойдя на тобольскую пристань. А умом и прозорливостью он не был обделен.

Город и славный, и непростой.

Заложен он был сорок лет назад письменным головой Данилой Чулковым на землях, где недавно Ермак бился с ханом Кучумом. В остроге держали немалое войско, сюда отправляли служилых и пашенных людей.

Скоро Тобольск стал главой других сибирских городов. Воеводами сюда назначали людей знатных – князей, царевых стольников, бояр.

Тобольский острог, местные именуют его Кремлем, точно Московского старшего брата, возвышается на Алафейской горе, в той части ее, что зовется Троицким мысом. На Иртыш выходят башни острожные, крепкие стены. А рядом, на той же горе да на соседнем мысу, выстроен Софийский двор с высоким да богатым храмом. Тут же стоит дом архиепископа Макария, где вершатся всякие церковные дела.

На Верхнем посаде, или на Горе, живут тоболяки – вперемешку дети боярские, дьяки, купцы, казаки, стрельцы, гулящие – высокие хоромы да скудные землянки стоят порой рядом, безо всякой спеси.

А те, кто не боится половодья, устроились в Нижнем посаде, в Подгорье, как говорят тоболяки. Город расползается вдоль Иртыша, мелких речонок и топей – ими славятся окрестности. Курдюмка с Княтухой, Монастырка, Дусовка да Отрясуха – язык сломаешь, выговоривши. Там же, супротив места, где Тобол впадает в Иртыш, стоит мужской Знаменский монастырь, известный далеко за пределами города. Владений у него не счесть – деревни, заимки, пашни.

Петр, Афоня, Егорка Свиное Рыло и Пахомка – все казаки десятка, с женами и детьми, обитают в Подгорье.

Три улицы, где расположены их дворы, зовутся Казачьей слободой. Живут здесь тоже по-особому. В слободе не делают различий – русской ты крови, литовской иль татарской, вогул иль остяк. Ежели крещен, веришь в Иисуса Христа, знаешь казачьи песни и владеешь саблей, жить тебе по соседству, вместе справлять Рождество и Троицу, женить детей и прощать обиды.

Оттого улицы да переулки в Казачьей слободе разнолики и причудливы. На Большой высятся избы из ладейного бруса, с подклетом, с просторными горницами, с теплыми конюшнями и хлевами, окруженные высоким частоколом, – настоящие крепости. На Луговой улице, ставшей родной для семьи Петра Страхолюда, добрые дома чередуются с худыми домишками, обмазанными снизу глиной. Внутри в таких лачугах – только печь да несколько лавок.

Спать вповалку да не тужить – в длинных, порой образующих целое гнездо куренях живут безженные казаки с Дона и Днепра, их полно на Малой улице.

Татары, хоть и крещеные, часто ставят юрты. Пристраивают бревенчатые сараюшки, иные кладут печи, а все ж от своего жилища отказаться не могут. Вогулы и остяки тоже самым причудливым образом совмещают в быте свое и русское. Так что Казачьей слободе есть чем удивить.

Только люди сторонние заглядывают сюда не так часто. Про казаков, их сынков да псов слава идет особая – ежели что им не понравится в госте залетном, обсмеют, облают, а то и пинков надают. Впрочем, людям свойственно сочинять всякое про тех, кто силен да отважен.

С одной стороны Казачья слобода граничит с Русской – там живут стрельцы, торговцы да ремесленники, те, что попроще. Ближе к Курдюмке теснятся слободы татар и бухарцев. Их нельзя считать отдельными ломтями – невест, друзей и собутыльников казачья вольница находит в любой из слобод. С другого боку к казачьему поселению притулилась Калмыцкая слобода. Там полно и крещеных, и некрещеных детей степи. Они торгуют, исполняют ямскую повинность, иные служат царю.

Всякие толки ходят про Немчинову слободу, что спряталась в болотах да сплетении речушек, в месте, известном как Панин бугор. Туда отправляют ссыльных иноземцев, тех, кто творил всякие пакости, – а еще был захвачен в плен и отказывался креститься по православному обычаю.

В городе есть и кузницы – большие, государевы. Супротив Кремля – пристань, куда с весны до осени подходят суда большие, струги, дощаники, лодьи^[14] и крохотные суденышки. Там всегда кипит жизнь. А пуще всего на Базарной площади, где бухарцы и русские, немцы и татары – всяк купец хвалит свой товар.

Тобольск, столица сибирских земель, мог испугать своим буйством и разноголосицей. Да только тот, кто увидит гордый Кремль на горе, кто поднимется по Софийскому ввозу, услышит сладкий голос колоколов – даже безъязыкого угличского^[15] (стелется их перезвон по Горе да Подгорью, по Иртышу и Тоболу), кто вдохнет особый воздух – разнотравье, богатство, ржавчина кандального железа, пряности со всех концов света, тот уж не забудет.

Отсюда отправляются казаки и стрельцы за пушниной в самые дальние земли, сюда стекаются самые дивные товары со всех басурманских земель – овцы, лошади, сафьяны, шелк, зерно сарацинское^[16], сласти. Ссылают сюда и дрянных людишек – чтобы Сибирь исправила да вразумила; а ежели не вышло – упокоила в своей землице.

3. Фатыйха

Гостьи сидели, потупив глаза.

Они пришли после обедни. Тихонько постучали в ворота – посреди дневной суеты и не услыхать. Только псы, поднявшие лай, заставили Сусанну поглядеть в щель между воротами, не явился ли кто.

Две женщины в причудливых одеяниях зашли во двор.

Одна из гостий, та, что помладше, казалась бойчее. Одета она была в белую рубаху с яркой вышивкой и нарядными оборками по краю, льняной передник, длинный кафтан цвета молодой зелени. От мороза спасала стеганая одежка, расшитая беличьим мехом, монетами, тесьмой. Да и весь наряд ее был украшен на славу – шапочка и покрывало, похожее на русский убрус, с красной каймой. На шее украса в виде луны, с монетами и лазоревыми камнями, на руках – серебряные кольца и обручи. Даже ичиги – и те с кожаным узорочьем. Загляденье.